GoroD

Объявление

29 апреля 2018 года, с 9:00 до 12:00 в помещении филиала РТУ Смилшу 90, состоится весенний, расширенный слёт коллекционеров. Вход свободный.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » GoroD » Литература и языкознание. » Мураками. Кафка на пляже.


Мураками. Кафка на пляже.

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

КАФКА НА ПЛЯЖЕ
   
   Харуки МУРАКАМИ
   Перевод с японского И. Логачева и С. Логачева. OCR Батбуг & Spellcheck Наташа
   
   
   Анонс
   
   Я заметил, что на груди белой майки налипло что-то черное, по форме — вроде большой бабочки с раскрытыми крыльями... В мерцающем свете люминесцентной лампы стало понятно: это темно-красное кровавое пятно. Кровь свежая, еще не засохла. Довольно много. Я наклонил голову и понюхал пятно. Никакого запаха. Брызги крови — совсем немного — оказались и на темно-синей рубашке, где она была не так заметна. А на белой майке — такая яркая, свежая...
   Кошмарное странствие по лабиринтам души — в новом романе Харуки Мураками «Кафка на пляже».
   
   Парень по прозвищу Ворона
   
   — А с монетой у тебя как? Решил вопрос? — интересуется парень по прозвищу Ворона. Он говорит, лениво растягивая слова. Такая у него манера. Словно только что очнулся от тяжелого сна — мышцы рта отяжелели и еще плоховато слушались. Но это все видимость, а на самом деле сна ни в одном глазу. У него так всегда.
   Я киваю.
   — И сколько?
   Снова пересчитываю в уме и отвечаю:
   — Наличными тысяч четыреста <Примерно 3 600 долларов. — Здесь и далее примечания переводчиков.>. Да еще в банке на карточке немного. Конечно, маловато, но пока обойдусь как-нибудь.
   — Куда ни шло, — говорит Ворона. — На первое время.
   Я киваю.
   — Денежки-то, поди, не Санта-Клаус на Рождество принес? — продолжает он.
   — Нет.
   Ворона кривит насмешливо губы и огладывается по сторонам.
   — Откуда взял? Не иначе как вот здесь, кое у кого из ящика, а?
   Я молчу. Понятное дело, он знает, что это за деньги. К чему все эти вопросы — вокруг да около? Специально подразнить меня хочет. Вот и все.
   — Ладно, — говорит Ворона. — Тебе деньги нужны. Без них никак. Вот ты их и достал. А как — в долг взял, позаимствовал тайком, украл... Какая разница? Денежки-то все равно твоего отца. На какое-то время должно хватить. Но вот потратишь ты четыреста тысяч или сколько там у тебя — и что дальше? Деньги в кошельке, как грибы в лесу, не растут. Есть надо, спать где-то. Кончатся деньги-то.
   — Тогда и думать буду, — говорю я.
   — Тогда и думать буду, — повторяет за мной Ворона с таким видом, будто взвешивает мои слова на ладони.
   Я киваю.
   — Например? Работу найдешь?
   — Наверное, — отвечаю я. Ворона качает головой.
   — Ну ты даешь! Ты еще жизни-то не знаешь. Какую работу найдешь у черта на рогах? Тебе ж пятнадцать всего. Еще в школу ходишь. Кто такого возьмет?
   Я чувствую, как краснею. У меня так постоянно: чуть что — сразу краснею как рак.
   — Хорошо. Не будем о плохом, когда еще и не сделано ничего. Решил — значит, решил. Теперь остается делать. Это твоя жизнь, в конце концов. Как задумал, так и действуй.
   Все правильно. В самом деле, это же моя жизнь.
   — Хотя я тебе скажу: покруче надо быть, а то ни фига не получится.
   — Стараюсь, — говорю я.
   — Да уж давай. Ты за последние годы силы прибавил. Заметно. Это факт.
   Я киваю.
   А Ворона продолжает:
   — И все равно: тебе всего пятнадцать лет. Жизнь, мягко выражаясь, только началась. Сколько ты еще на этом свете не видал! И вообразить себе не можешь.
   По обыкновению, мы сидим с ним на старом кожаном диване у отца в кабинете. Вороне тут нравится. Он прямо тащится от понатыканных в кабинете разных хрупких вещиц. Вот и сейчас вертит в руках пресс-папье — стеклянную пчелку. Хотя когда отец дома, мы, конечно, и близко к кабинету не подходим.
   — Мне все равно надо отрываться отсюда. Обратного хода нет.
   — Так-то оно так, — соглашается Ворона. Ставит пчелку на стол и закидывает руки за голову. — Хотя все равно этим ты всех проблем не решишь. Может, я тебя опять с пути сбиваю, но ты подумай: ну убежишь куда-нибудь... ну, предположим, далеко — и что? Думаешь, с концами? Чем дальше, тем лучше? Я бы на это особо не рассчитывал.
   Я снова задумываюсь: стоит ли ехать далеко или поближе сойдет? Ворона вздыхает и надавливает пальцами на веки. Закрывает глаза и вещает из своего мрака:
   — Поиграем в нашу игру?
   — Давай, — откликаюсь я, зажмуриваюсь и медленно набираю в грудь воздуха.
   — Поехали? Представь себе стра-а-а-ш-шную песчаную бурю. Выкинь остальное из головы.
   Делаю, как он сказал: представляю стра-а-а-ш-шную песчаную бурю , выбрасываю из головы все остальное. Даже самого себя забываю. Превращаюсь в пустое место. И сразу все вокруг меня плывет. А мы с Вороной сидим, как обычно, в отцовском кабинете на старом диване, и это все наше, общее...
   — Судьба иногда похожа на песчаную бурю, которая все время меняет направление, — слышу я голос Вороны.
   
   Судьба иногда похожа на песчаную бурю, которая все время меняет направление. Хочешь спастись от нее — она тут же за тобой. Ты в другую сторону — она туда же. И так раз за разом, словно ты на рассвете втянулся в зловещую пляску с богом смерти. А все потому, что эта буря — не то чужое, что прилетело откуда-то издалека. А ты сам. Нечто такое, что сидит у тебя внутри. Остается только наплевать на все, закрыть глаза, заткнуть уши, чтобы не попадал песок, и пробираться напрямик, сквозь эту бурю. Нет ни солнца, ни луны, ни направления. Даже нормальное время не чувствуется. Только высоко в небе кружится белый мелкий песок, которым, кажется, дробит твои кости. Вообрази себе такую бурю.
   
   И я вообразил: белый смерч поднимается в небо столбом, напоминая толстый скрученный канат. Плотно зажимаю обеими руками глаза и уши, чтобы песчинки не проникли в тело. Песчаный смерч движется прямо на меня. Он все ближе и ближе. Я кожей чувствую, что ветер еще далеко, но уже давит на меня. Сейчас проглотит...
   Ворона мягко кладет мне руку на плечо, и буря исчезает. Но я не открываю глаза.
   — Ты должен стать самым крутым среди пятнадцатилетних. Что поделаешь: хочешь выжить в этом мире — другого выхода нет. А для этого нужно самому понять, что это такое: стать по-настоящему крутым. Понимаешь?
   Я не отвечаю. Чувствую на плече его руку, и мне хочется взять и заснуть прямо сейчас. До меня доносится еле слышное хлопанье крыльев.
   Я погружаюсь в сон, а Ворона тихонько шепчет мне в самое ухо:
   — Ты должен стать самым крутым среди пятнадцатилетних. — Словно темно-синими чернилами наносит татуировку на мое сердце.
   
   Ты конечно же, выберешься из этой жестокой песчаной бури. Метафизическая, абстрактная, она, тем не менее, словно тысячей бритв, немилосердно кромсает живую плоть. Сколько людей истекают кровью в этой буре? Твое тело тоже кровоточит. Течет кровь — теплая и красная. Ты набираешь ее в ладони. Это и твоя кровь, и чужая.
   Когда буря стихнет, ты, верно, и сам не поймешь, как смог пройти сквозь нее и выжить. Неужели она и впрямь отступила? И только одно станет ясно. Из нее ты выйдешь не таким, каким был до нее. Вот в чем смысл песчаной бури.
   
   Когда мне исполнится пятнадцать, я уйду из дома, приеду в далекий незнакомый городок и поселюсь там в маленькой библиотеке, в каком-то закутке.
   Конечно, если рассказывать обо всем по порядку, во всех деталях — на это уйдет целая неделя. Но, в общем, суть такова: Когда мне исполнилось пятнадцать, я ушел из дома, приехал в далекий незнакомый городок и поселился там в маленькой библиотеке, в каком-то закутке.
   Может быть, это похоже на сказку. Но это не сказка. С какой стороны ни посмотри.
   
   Глава 1
   
   Уходя из дома, я забрал из отцовского кабинета не только деньги. Прихватил и старую золотую зажигалку (мне нравилось, как она сделана, — приятно ощущать ее тяжесть в руке) и острый складной нож. Такими свежуют оленей. Увесистая штуковина, ладонь оттягивает. Лезвие — двенадцать сантиметров. Откуда он у отца? Может, за границей подарили? Взял из ящика стола мощный карманный фонарь. Еще солнечные очки нужны, чтобы никто не знал, сколько мне лет. Фирменные «Рево» с темно-синими стеклами оказались в самый раз.
   Я замахнулся было и на «Ролекс-Ойстер», которым отец очень дорожил, однако, поколебавшись, от этой идеи я отказался. Красивые часы, страшно мне нравились, но не хотелось привлекать к себе внимание чересчур дорогой вещью. С практической точки зрения пластмассовых «Касио» с секундомером и будильником, которые я носил всегда, было вполне достаточно. Да и пользоваться ими куда удобнее. И я отправил «Ролекс» обратно в ящик.
   Кроме того, забрал фотографию, на которой мы вдвоем со старшей сестрой, маленькие. Карточка тоже лежала в ящике стола. Нас снимали где-то на побережье — мы радостно смеемся. Сестра отвернулась, и половину ее лица закрывает густая тень. Из-за этого ее радостное лицо будто разделено пополам и напоминает маску из греческого театра — я такую в учебнике видел. В этом лице как бы двойной смысл. Свет и тень. Надежда и отчаяние. Смех и печаль. Вера и одиночество. А я наоборот — без всяких претензий пялюсь прямо в объектив. Кроме нас на берегу ни души. Сестра — в красном закрытом купальнике в цветочек. На мне страшноватые, растянутые синие трусы. В руке какая-то пластмассовая штука — то ли палка, то ли шест. Под ногами белая пена от набежавшей волны.
   Интересно, где это нас сфотографировали? Когда? И кто? Почему у меня такая довольная физиономия? Из-за чего такая радость? И почему отец оставил только это фото? Сплошные загадки. На карточке мне года три, сестре, пожалуй, лет девять. Неужели мы так с ней дружили? Я совсем не помню, чтобы мы всей семьей ездили на море. Вообще не помню, чтобы мы куда-нибудь ездили. Но как бы то ни было, я не собирался оставлять отцу эту старую фотографию и запихал ее в кошелек. А маминых снимков не осталось. Похоже, отец их выбросил, все до одного.
   Немного подумав, я решил взять мобильник. Отец, наверное, увидит, что его нет, свяжется с телефонной компанией и заблокирует номер. Тогда толку от него не будет. Но я все равно сунул трубку в рюкзак, а следом за ним — и подзарядку. Все равно ничего не весят. Если отключат — выброшу.
   
   В рюкзаке должно быть только самое необходимое. Труднее всего оказалось с одеждой. Сколько брать трусов, маек? Сколько свитеров? Рубашки, брюки, перчатки, шарф, шорты, куртка... И так до бесконечности. Одно ясно: мне совсем не улыбалось шататься по незнакомым местам, таская на себе кучу барахла и показывая всем своим видом, что я сбежал из дома. Сразу кто-нибудь внимание обратит. Возникнет полиция, и я опомниться не успею, как меня отправят обратно. А то еще местная шпана привяжется.
   Не надо ехать туда, где холодно. Вот что! Это же как дважды два. В теплые края буду пробираться. Тогда и куртка не понадобится. И перчатки. Если не думать о холоде, одежды вполовину меньше понадобится. Я отобрал что полегче, что легко стирать, быстро сохнет и много места не занимает. Слегка примял и запихал в рюкзак. Кроме одежды, уложил туда спальный мешок, выдавив из него воздух и сложив покомпактнее, простой набор умывальных принадлежностей, непромокаемую накидку на случай дождя, тетрадь и шариковую ручку, записывающий плейер «Сони» и с десяток минидисков к нему (как же без музыки-то!), запасные батарейки-аккумуляторы. Походные кружки-миски оставил — и тяжелые, и громоздкие. Еды можно купить в любом супермаркете. Я долго сражался со списком вещей — добавлял, потом выбрасывал. Опять дописывал и снова вычеркивал.
   Если уходить из дома — то в день рождения. Когда стукнет пятнадцать. Самый подходящий момент. До этого — рановато, а потом, наверное, поздно.
   Перейдя в среднюю школу <Система обязательного школьного образования в Японии включает шесть лет обучения в начальной школе и три года — в средней. Hepeдко, чтобы лучше подготовить детей к трехлетнему курсу школы высшей ступени — заключительному этапу учебы перед экзаменами в университет, — родители переводят их по окончании начальной в частные средние школы, более престижные и дорогие.>, я, готовясь к этому дню, на два года всерьез занялся собой. В младших классах ходил на дзюдо и, став постарше, старался не бросать тренировок, хотя в школе ни в какие спортивные секции не записывался. Когда было время, бегал один по стадиону, плавал в бассейне, ходил в спортзал в нашем районе — качал мышцы. Там тренер, молодой парень, бесплатно учил меня делать растяжку, объяснял, как пользоваться тренажерами, как лучше укреплять разные мышцы. Какие мышцы у нас работают все время, а какие только на тренажерах можно развить. Научил правильно качать пресс. К счастью, у меня от природы рост приличный, а с ежедневными упражнениями стали шире плечи, раздалась грудь. Тем, кто не знал меня, вполне могло показаться, что мне лет семнадцать. Выгляди я на свои пятнадцать, вдали от дома мне наверняка пришлось бы тяжело.
   Кроме тренера в спортзале, приходившей к нам через день домработницы, с которой мы обменивались парой слов, да однокашников, без которых совсем нельзя было обойтись, я почти ни с кем не общался. С отцом мы уже давно не виделись. Жили под одной крышей, но в совершенно разных часовых поясах — он целыми днями торчал в своей студии бог знает где. Нечего и говорить, что я старался с ним не сталкиваться, и все время был настороже.
   Учился я в частной школе, куда собирали в основном отпрысков семей с высоким положением или без него, зато с «толстым кошельком». В ней можно было без проблем дотянуть до школы высшей ступени, главное — не проколоться на чем-нибудь по-крупному. Все ученики как один — с ровными зубами, одеты с иголочки, а от их разговоров скулы сводит. В классе меня, конечно, не любили. Я окружил себя высокой стеной, за которую никого не пускал, да и сам старался за нее не высовываться. Такие люди никому не нравятся. Одноклассники меня остерегались и на всякий случай держались подальше. А может, я чем-то был им неприятен, или они меня боялись. И очень хорошо, что меня никто не трогал. И без них было чем заняться. Свободное время я просиживал в школьной библиотеке и глотал книги, одну за другой. Но на учебу меня тоже хватало — на уроках я слушал учителей во все уши. Делал так, как настойчиво советовал Ворона.
   
   То, чему в школе учат, не больно пригодится в настоящей жизни. Это факт. Учителя ваши почти все — козлы. С этим все ясно. Но ведь ты же из дома собрался уходить . На новом месте тебе, скорее всего, будет не до учебы. Значит, нравится или нет, а надо впитывать все, чему вас там учат. Все подряд, без исключения. Как промокашка. Потом разберешься, что оставить, а что выбросить.
   
   Я послушался его совета и, как всегда, принял к исполнению. Сосредоточившись, как губка впитывал каждое слово, что произносилось в классе. Тут же ловил смысл сказанного и запоминал. Поэтому на экзаменах я утирал нос всему классу, хотя после уроков о занятиях уже почти не вспоминал.
   Мышцы мои будто наливались железом; я становился все неразговорчивее. Изо всех сил старался, чтобы никто не мог по моему лицу прочесть, какое у меня настроение. Чтобы учителя не догадались, что в моей голове. Впереди — суровая взрослая жизнь, и выживать в ней придется в одиночку. Я должен стать круче всех.
   Я разглядывал себя в зеркале, и в моих глазах отражался ледяной, как у ящерицы, блеск. Лицо становилось все жестче, резче. Я уже не помню, когда смеялся в последний раз. Я даже не улыбался. Ни другим, ни самому себе.
   
   Но полностью изолироваться от мира не получалось. Иногда высокая стена, которой я закрывался от окружающих, рассыпалась в прах. Такое случалось не часто, но все-таки бывало. Оставаясь на какое-то время без этой стены, я будто выставлял себя голышом перед всем светом. Прямо-таки слетал с катушек в такие моменты. Впадал в страшную панику. И еще это Пророчество... Вечно стоит передо мной, как темная вода в колодце.
   
   Пророчество, как тайная темная вода в колодце, всегда здесь, всегда рядом.
   Обычно неслышно прячется где-то, но когда приходит время, беззвучно переливается через край, пропитывая холодом каждую клеточку тела. Это жестокое, не знающее жалости половодье захлестывает с головой, и начинаешь задыхаться. Крепко хватаешься за края вентиляционного люка под самым потолком в отчаянной надежде на глоток свежего воздуха. Однако воздух в вентиляции пересохший, обжигает горло. Противоположные, казалось бы, стихии — вода и жажда, холод и жар — объединились и одновременно атакуют.
   Мир так огромен, а тебе нужно совсем мало, чтобы укрыться, — всего ничего, но и этого крошечного клочка пространства нигде нет. Ты жаждешь услышать живой голос, а вокруг мертвая тишина. Но когда хочется тишины, звучит, повторяясь раз за разом, это Пророчество. В нужный момент голос, который его произносит, будто нажимает спрятанный в твоей голове выключатель.
   Твоя душа — как разбухшая от долгих дождей большая река. Поток поглотил все, что было на земле, не оставив ни знака, ни указателя, и несется куда-то в темноту. А дождь, не переставая, льет и льет над рекой. Каждый раз, видя такой потоп в новостях по телевизору, ты думаешь: «Да, все верно. Это моя душа».
   
   Перед самым уходом, напоследок, я зашел в ванную, вымыл с мылом руки и лицо. Подстриг ногти, почистил уши и зубы. Не пожалел времени, чтобы привести себя в порядок. Иногда чистота важнее всего. Затем повернулся к зеркалу над раковиной и стал внимательно себя разглядывать. Лицо досталось мне в наследство от отца и от матери... хотя ее я совсем не помню. И сколько я ни пытался покончить с жившим на этом лице выражением, унять блеск в глазах, сколько ни накачивал мышцы — все равно с физиономией ничего нельзя было поделать. Я оказывался не в состоянии лишить себя длинных — отцовских, чьих же еще! — густых бровей, выпрямить залегшую между ними глубокую складку, как бы этого ни желал. Я мог убить отца, если бы захотел, — с моей силой это было бы совсем не трудно. Вычеркнуть из памяти мать. Но гены-то никуда не денутся... И если бы я задумал от них избавиться, пришлось бы избавиться от самого себя.
   Таким образом, во мне живет Пророчество. Это встроенный в меня механизм.
   Это встроенный в тебя механизм.
   Потушив свет, я вышел из ванной.
   В доме тяжко повисла тишина. В ней — шепот не родившихся людей, дыхание тех, кто не живет. Я огляделся, замер и поглубже вдохнул. Начало четвертого. Часовым стрелкам на меня абсолютно наплевать. Делают вид, что сохраняют нейтралитет, но уж, конечно, не на моей они стороне. Все! Пора уходить. Я взял рюкзак, закинул за плечи. Сколько раз так делал, но никогда он не казался мне таким тяжелым.
   Я решил двинуть на Сикоку. Так, без причины. Просто, разглядывая атлас, поймал себя на мысли, что ехать почему-то надо именно туда. Чем больше смотрел я на карту, тем сильнее притягивало меня это место. Сикоку гораздо южнее Токио, между островом и «большой землей» <Имеется в виду главный остров Японского архипелага — Хонсю>море. И еще там тепло. На Сикоку я никогда не был; там ни знакомых, ни родственников. Так что если кому-то вздумается меня искать (хотя вряд ли такой человек отыщется), Сикоку ему и в голову не придет.
   Получив в окошке кассы забронированный билет, я сел в ночной автобус. Это самый дешевый способ добраться до Такамацу <Город на севере о. Сикоку>. Билет стоил чуть больше мана <Мандесять тысяч иен>. Никто не обратил на меня внимания. Не спросил, сколько мне лет. Не заглянул в лицо. Кондуктор с деловым видом проверил билет и все.
   Автобус был заполнен только на треть. Большинство пассажиров, как и я, путешествовали в одиночку, поэтому в салоне было непривычно тихо. Ехать до Такамацу очень долго — по расписанию около десяти часов. На месте должны быть рано утром. Но дорога меня не волновала. Чего-чего, а времени у меня сколько хочешь. В восемь часов автобус отъехал от терминала, я откинулся в кресле и сразу крепко заснул. Отключился, как батарейка, у которой кончился заряд.
   Ближе к полуночи вдруг хлынул дождь. Время от времени я выныривал из придавившего меня сна и через щель между дешевыми занавесками глядел на утопавшее в ночи скоростное шоссе. Капли громко барабанили по стеклу, размывая световые пятна от фонарей, выстроившихся вдоль дороги. Фонари равномерно мелькали мимо, убегая неведомо куда, как деления шкалы, которую кто-то нанес на мир за окном автобуса. Вот приближается новый пучок света, а через мгновение он уже далеко позади. Посреди ночи, в первом часу, я проснулся. Так, автоматически, точно кто-то его подтолкнул сзади, наступил мой день рождения. Теперь мне пятнадцать лет.
   — С днем рождения, — слышится голос Вороны.
   — Спасибо, — благодарю я.
   Но Пророчество по-прежнему следует за мной, как тень. Убедившись, что стена, которой я окружил себя, еще стоит, я задернул занавески и снова погрузился в сон.

0

2

Глава 2
   
   Данный документ классифицирован Министерством обороны США и хранился под грифом «совершенно секретно». Предан гласности в 1986 году на основании Акта о свободе информации. В настоящее время с ним можно ознакомиться в Национальном управлении архивной документации (NARA) в Вашингтоне, округ Колумбия.
   
   Настоящее расследование, протокол которого представлен, проведено по распоряжению майора Службы военной разведки сухопутных сил США (MIS ) <MIS (Military Intelligence Service) — действовавшее в армии США во время войны с Японией (1941-1945) и в послевоенный период особое разведывательное подразделение, состоявшее из иммигрировавших в США японцев. Из их числа в американских разведшколах было подготовлено около 6000 человек, многие из которые принимали участие в военных операциях в составе войск союзников, работали переводчиками>Джеймса П. Уоррена в марте-апреле 1946 г. Расследование на месте происшествия в префектуре Яманаси, уезд ***, путем бесед с местными жителями вели младший лейтенант Роберт О'Коннор и старший сержант Гарольд Катаяма. Население опрашивал младший лейтенант Роберт О'Коннор. Переводчик японского языка — старший сержант Катаяма. Документы составлял рядовой первого класса Уильям Корн.
   Беседы продолжались 12 дней. Они проходили в приемной муниципального управления города *** префектуры Яманаси.
   Младшим лейтенантом О'Коннором по отдельности опрошены учительница народной школы *** города ***уезда ***, проживающий там же врач, двое полицейских из местного полицейского участка и шестеро детей.
   Прилагаются карты местности в масштабе 1:10000 и 1:2000, составленные Бюро топографических исследований Министерства внутренних дел.
   
   ДОКЛАД СЛУЖБЫ ВОЕННОЙ РАЗВЕДКИ
   
   СУХОПУТНЫХ СИЛ США
   
   12 мая 1946 года
   НАЗВАНИЕ: «Инцидент у горы Рисовая Чашка, 1944 год. Отчет» РЕГИСТРАЦИОННЫЙ НОМЕР:
   PTYX-722-893674542213-WWN
   
   Ниже следует запись беседы с Сэцуко Окамоти (26 лет), бывшей во время происшествия классным руководителем 4-го «Б» класса народной школы *** города ***. Беседа записывалась на магнитофонную ленту. Дополнительный регистрационный номер документа хранения: PTYX-722-SQ, стр. 118-122.
   
   Впечатления младшего лейтенанта Роберта О'Коннора, проводившего беседу:
   «Сэцуко Окамоти — невысокая симпатичная женщина. Умна, обладает сильным чувством ответственности. На вопросы отвечала точно и откровенно. Однако в результате происшествия испытала сильный шок, от которого, как я заметил, до сих пор не оправилась. Иногда, вспоминая о случившемся, начинала сильно нервничать. Страдает также заторможенностью речи».
   
   Времени было, наверное, начало одиннадцатого утра. Высоко в небе показалось что-то серебристое, блестящее. Яркое серебристое сияние. Так свет отражается от металлической поверхности. Да-да, можете не сомневаться. Сияние довольно долго перемещалось по небу с востока на запад. Мы подумали, что это летит «Б-29» или какой-нибудь другой самолет. Сияние оказалось уже прямо над нами. Чтобы его увидеть, приходилось высоко задирать голову. Небо было ясное, ни облачка, и свет от этого объекта был ослепительно ярким. Мы различали только серебристый блеск, как от дюралюминия.
   Но высота была такая, что мы, как ни старались, не могли разглядеть, что это такое. Значит, нас сверху тоже не видно. Никакой опасности нет, можно не бояться, что с неба вдруг посыпятся бомбы. Какой смысл бомбить наши горы? Наверное, самолет летит, чтобы сбросить бомбы на какой-нибудь большой город, или уже возвращается обратно, подумала я. Поэтому, даже поняв, что над нами самолет, мы спокойно двинулись дальше. То есть мы не испугались. Скорее были изумлены, что от света может быть такая красота.
   
   По данным военных, в то время, а именно: около 10 часов утра 7 ноября 1944 года, — в воздушном пространстве над этим районом американские бомбардировщики или какие-либо другие самолеты не пролетали.
   
   Но ведь мы ясно его видели — и я, и шестнадцать ребятишек, что были со мной. Все подумали, что это «Б-29». Мы много раз видели «Б-29», сразу по несколько штук. Так высоко могут летать только «Б-29». В нашей префектуре раньше была маленькая авиабаза, поэтому иногда мы и японские самолеты видели. Но они все мелкие, и на такую высоту не поднимаются. И потом, дюралюминий как-то по-особому блестит. Не так, как другой металл. А «Б-29» как раз из него делают. Правда, самолет был всего один, я еще удивилась...
   
   Вы где родились ? Здесь ?
   
   Нет. Я из префектуры Хиросима. В 1941 —м вышла замуж и оказалась в этих местах. Муж здесь работал учителем музыки в средней школе. В 43-м его забрали в армию, а в июне 45-го, в сражении за остров Лусон, убили. Муж охранял склад с боеприпасами в пригороде Манилы. Я слышала, что склад накрыла американская артиллерия, боеприпасы взорвались, и он погиб. Детей у меня нет.
   
   Сколько в тот день с вами было детей из вашего класса?
   
   Всего шестнадцать. Весь класс, за исключением двоих заболевших. Восемь мальчиков и восемь девочек. Из них пятеро — эвакуированные. Из Токио.
   В тот день у нас был урок природоведения. Мы взяли фляжки с водой, что-нибудь поесть и в девять часов вышли из школы. Одно название что «урок природоведения». Никаких особых занятий я не проводила. Главная цель была — подняться в горы, поискать грибы, какие-нибудь съедобные растения. Мы жили в сельской местности, и с продуктами было еще более-менее, но еды все-таки не хватало. Много продовольствия реквизировали власти, и люди, за редким исключением, хронически недоедали.
   Поэтому, когда дети искали что-нибудь съестное, мы это поощряли. Тяжелое время было. Тут уж не до учебы. «Уроки природоведения» тогда часто проводили. Места вокруг нашей школы замечательные, самые подходящие для таких уроков. В этом смысле нам повезло. Городские ведь все голодали. Снабжение с Тайваня и материка уже окончательно отрезали, и в городах продовольствие и топливо были в страшном дефиците.
   
   Вы сказали, что в вашем классе были пятеро детей, эвакуированных из Токио? Ладили они с местными ребятами?
   
   В моем классе в общем-то все было в порядке. Конечно, деревня и центр Токио... условия воспитания разные. И словечки другие, и одежда. Большинство наших детей — из бедных крестьянских семей, а у токийцев почти у всех родители — или чиновники, или служили в фирмах. Нельзя сказать, что дети понимали друг друга.
   Особенно вначале — эти две группы никак не могли найти общий язык. Ссоры? Драки? Нет, этого не было. Просто не понимали друг друга. И общались только между собой. Но через пару месяцев попривыкли. Когда дети увлекаются и начинают играть вместе, разница в культуре, в условиях довольно быстро исчезает.
   
   Расскажите подробнее о месте, куда вы водили в тот день ваших учеников.
   
   Мы довольно часто ходили на эту гору. Она такая круглая, вроде перевернутой чашки для риса. Мы так ее и прозвали — Рисовая Чашка. И не очень крутая — каждый может на нее взобраться. От школы надо взять к западу. До самого верха детским шагом часа два. По дороге искали грибы, останавливались перекусить. Дети «урокам природоведения» всегда радовались. Они им куда больше нравились, чем занятия в классе.
   Этот блестящий предмет, похожий на самолет, пролетевший высоко в небе, заставил нас вспомнить о войне — но всего на минутку. Настроение у всех прекрасное. Мы были счастливы. Безоблачная, безветренная погода; в горах тихо — только птицы поют. Идешь и думаешь, что война где-то далеко, в другой стране и не имеет к нам никакого отношения. Мы с песнями шагали по горной дороге. Пересвистывались с птицами. Не будь войны, это было бы замечательное, скажу даже — потрясающее утро.
   
   Заметив объект, который вы приняли за самолет, вы вошли в лес, не так ли ?
   
   Да. Минут через пять после того, как увидели самолет. А может, и меньше. По пути свернули с дороги, что вела наверх, и пошли по склону, по тропинке. Подъем стал круче. Минут через десять мы вышли из леса на поляну, довольно большую и ровную, как стол. В лесу было тихо, солнечные лучи с трудом пробивались сквозь листву, в воздухе стояла прохлада, и только на этой поляне, как на маленькой площади, над головой открывалось ясное небо. Наш класс часто бывал там, когда поднимался на Рисовую Чашку. Мы чувствовали себя на этом месте спокойно, ближе друг к другу.
   На «площади» решили передохнуть. Положив на землю вещи, дети разделились по три-четыре человека и стали искать грибы. Раньше я установила правило: нельзя терять друг друга из виду. В то утро я собрала ребят и еще раз им об этом напомнила. Место хоть и хорошо знакомо, но все-таки лес, и если кто-нибудь заблудится — хлопот не оберешься. Но дети есть дети. Могут так увлечься, что о любом правиле забудут. Поэтому, пока мы собирали грибы, я не спускала с ребят глаз.
   Падать ребята стали спустя примерно десять минут. Когда я увидела, как сразу трое повалились на землю, первая мысль была: «Грибы! Отравились!» В этих местах растет много страшно ядовитых грибов, от которых можно умереть. Дети в грибах-то разбирались, но ведь попадаются и такие, что не поймешь, хороший или плохой. Поэтому я им говорила, чтобы ни в коем случае не брали ничего в рот, пока мы не вернемся с грибами в школу и не покажем человеку, который точно скажет, можно их есть или нет. Но ведь дети не всегда слушают, что им говорят.
   Я кинулась к упавшим ребятам, стала поднимать. Их тела обмякли, сделались как резина на солнце. Из них ушли все силы, до последней капли. Не тела, а оболочки. Однако дышали все нормально. Пощупала запястья — пульс тоже в норме. Жара нет, лица спокойные, никаких признаков боли или страдания. Может, их пчелы покусали? Или ужалила змея? Тоже не похоже. Но все были без сознания.
   Самое непонятное творилось с глазами. Дети как бы в коме, а глаза у них открыты. Глядят обычно. Моргают. Нет, это не сон. Глаза медленно двигались, ходили влево-вправо, будто перед ними открывалась далекая панорама. В них жило сознание, хотя они ничего не видели. По крайней мере, вблизи. Я поводила рукой — никакой реакции.
   Я поднимала их, но у всех троих было одно и тоже: без сознания, глаза открыты и двигаются туда-сюда. Какой-то бред.
   
   Кто они были? Те, которые упали первыми?
   
   Три девочки. Очень дружили между собой. Я стала громко звать их по именам, хлопать по щекам. Довольно сильно. Бесполезно. Они ничего не чувствовали. Моя ладонь как бы ударялась о тугую оболочку, под которой пустота. Такое странное ощущение...
   Надо бы послать кого-нибудь в школу, мелькнуло в голове. Бегом. Троих, да еще когда они без сознания, одна я не дотащу. Стала искать глазами мальчика, который у нас бегал быстрее всех. Поднялась, огляделась и увидела, что все остальные дети тоже лежат на земле. Все шестнадцать — без сознания. Все, кроме меня. Прямо как на войне.
   
   А вы не заметили тогда чего-то необычного ? Например, запаха, или, может, звук какой-то был, световая вспышка?
   
   (Подумав.) Нет. Я уже говорила: вокруг было так тихо. Мирная жизнь. И ничего такого — ни звуков, ни света, ни запаха. А все мои ученики лежат. В тот момент мне показалось, что на всем свете я одна осталась. Жуткое одиночество. Ни с чем не сравнимое. Хотелось, ни о чем не думая, взять и раствориться в пустоте. Но это же мой класс, я за него отвечаю. Тут же взяв себя в руки, я со всех ног бросилась вниз по склону к школе — за помощью.

0

3

Глава 3
   
   Я проснулся, когда стало светать. Отодвинув шторку, посмотрел в окно. Дождь хоть и перестал, но за окном все почернело от сырости и сочилось водой. Казалось, потопу не будет конца. С востока по небу плыли тучи с четкими контурами, обведенными световой каймой. По цвету картинка получалась какая-то зловещая и в то же время чем-то притягивала к себе, завораживала. Стоило посмотреть на тучи под другим углом, и рисунок на небе тут же менялся.
   Автобус катил по шоссе, не меняя скорости. Все на той же ноте — не выше и не ниже — шипели шины по асфальту. На одних и тех же оборотах работал двигатель. Этот монотонный гул, словно жерновами, перемалывал в однородную массу время, а заодно и людское сознание. Другие пассажиры крепко спали, отгородившись от мира занавесками и съежившись в своих креслах. Бодрствовали только я и водитель. Мы уверенно, сами того не замечая, приближались к месту назначения.
   Захотелось пить. Я вытянул из кармана рюкзака бутылку минералки и сделал несколько глотков тепловатой воды. В том же кармане лежала пачка крекеров. Я сжевал несколько штук, они оказались сухими и приятными на вкус. На часах — 4:32. Для верности посмотрел еще на число и день недели. Цифры говорили, что прошло почти тринадцать часов, как я вышел из дома. Время идет своим чередом — не торопясь и не поворачивая вспять. Сегодня мой день рождения. Первый день новой жизни. Я зажмурился, открыл глаза и еще раз взглянул на часы. Включил лампочку и уткнулся в книжку.
   
   ***
   
   В начале шестого автобус неожиданно съехал с шоссе и замер на просторной стоянке в зоне обслуживания. С шипением открылась передняя дверь, в салоне зажегся свет и раздался голос водителя:
   — Доброе утро, уважаемые пассажиры! Наше утомительное путешествие приближается к концу. Мы следуем по расписанию, и уже через час автобус прибудет на конечную остановку у железнодорожного вокзала Такамацу. Перед этим сделаем двадцатиминутный перерыв. Отправление в пять тридцать. Прошу к этому времени быть на своих местах.
   После этого короткого объявления почти все пассажиры проснулись и стали молча подниматься с кресел. Люди зевали и с недовольным видом выбирались из автобуса. Многие, кто ехал в Такамацу, пользовались остановкой, чтобы привести себя в порядок. Я тоже вышел, сделал несколько глубоких вдохов, потянулся, размялся на свежем воздухе. Умылся в туалете. Ну и куда же меня занесло? Я прошелся немного, огляделся по сторонам. Ничего особенного. Типичный пейзаж. Все как на любой дороге. Правда, горы вроде какие-то не такие, как в Токио. У деревьев и кустов цвет не тот. Хотя, может, показалось.
   В кафетерии бесплатно давали горячий зеленый чай. Только я пристроился со своим стаканчиком, как рядом на пластмассовый стул уселась какая-то девица. В правой руке у нее был такой же бумажный стаканчик, но с кофе, который она только что купила в автомате. От жидкости поднимался парок. В левой руке — маленькая коробка с сэндвичами. Тоже явно из автомата.
   Девица, по правде сказать, была странная. Какая-то неуклюжая, как ни посмотри. Широкий лоб, носик пуговкой, все щеки в веснушках. Уши торчком. Лицо такое, что мимо не пройдешь — обязательно оглянешься. Нелепая какая-то физиономия. И тем не менее, общее впечатление девчонка оставляла вполне приличное. Вряд ли она была довольна своей внешностью, но, видимо, привыкла и уже не комплексовала. А это уже много. Что-то детское в ней было, и от этого становилось спокойно. Мне, во всяком случае. Невысокого роста, стройная, тонкая, грудь довольно большая. Ноги красивые.
   В ушах у нее поблескивали сережки из какого-то металла, вроде дюралюминия. Волосы до плеч, крашеные — темно-каштановые, в рыжину. Водолазка в широкую продольную полоску. На плече кожаный рюкзачок. Тонкий летний свитер накинут на плечи, рукава завязаны на шее. Кремовая хлопчатая мини-юбка; ноги голые, без чулок. Она, видно, умывалась в туалете — к широкому лбу, как засохшие корешки, прилипла прядка волос. Почему-то меня это тронуло.
   — Ты из того автобуса? — спросила девица. Голос у нее был хрипловатый.
   — Угу.
   — Сколько тебе лет? — Нахмурившись, она глотнула кофе.
   — Семнадцать, — соврал я.
   — Школу скоро заканчиваешь? Я кивнул.
   — Куда едешь?
   — В Такамацу.
   — Надо же! Я тоже, — сказала она. — Просто так или живешь там?
   — Просто так.
   — И я. У меня в Такамацу подруга хорошая. А у тебя?
   — Родственники.
   Девица понимающе кивнула и больше вопросов не задавала.
   — Моему младшему брату почти сколько тебе, — неожиданно, будто вспомнив, заявила она. — Мы с ним давно не виделись. Так получилось... И еще — ты очень на этого похож... как его? Тебе никто не говорил?
   — На кого — на этого ?
   — Ну как его?.. Певец-то... Группа такая есть... Я тебя как в автобусе увидела, сразу подумала. Имя из головы вылетело. Думала, думала, все мозги наизнанку вывернула — и без толку. Бывает ведь так, скажи? Вертится в голове, а никак не вспомнишь. Тебе что, не говорили раньше, что ты на него похож?
   Я покачал головой. Никто ничего мне такого не говорил. А девица, прищурившись, все смотрела на меня.
   — Кого ты все-таки имеешь в виду? — попробовал помочь ей я.
   — Я по телевизору его видела.
   — По телевизору?
   — Ага! Он по телевизору выступал. — Она взяла сэндвич с ветчиной и принялась тупо жевать. Глотнула еще кофе. — С какой-то группой пел. Ну надо же! Как группа называется, тоже не помню. Высокий такой, худой. На кансайском диалекте говорит. Ну что? Не вспомнил?
   — Понятия не имею. Я телевизор не смотрю.
   Девица скорчила рожицу и уставилась на меня:
   — Как не смотришь? Совсем?
   Я молча покачал головой. Или, может, кивнуть надо? Кивнул.
   — Из тебя слова клещами не вытянешь. Ты всегда такой?
   Я покраснел. От природы неразговорчивый — вот мало и говорю. Но была и другая причина. У меня еще не сформировался голос. Вообще-то он уже был почти нормальный, но иногда вдруг ни с того ни с сего срывался. Вот я и старался не растекаться мыслями.
   — Ладно. Нет так нет, — продолжала девица. — Но ты здорово похож на того... ну, который поет и говорит, точно в Кансае родился. У тебя, конечно, этого диалекта нет. Просто, как бы это сказать... Уж больно похоже. А вообще, ты неплохой парень. Вот и все.
   На ее лице мелькнула улыбка. Будто отлучилась куда-то на минутку и тут же вернулась обратно. А я так и сидел, красный как рак.
   — Тебе бы прическу изменить — еще больше стал бы на него смахивать. Волосы надо немного подлиннее, наверх малость зачесать и лаком закрепить, чтоб держались. Я бы прямо тут все сделала. Так бы классно было! Я же в косметическом салоне работаю.
   Кивнув еще раз, я приложился к чашке с чаем. В кафетерии было очень тихо. Ни музыки, ни разговоров.
   — Не любишь, значит, разговаривать? — спросила девица с серьезным видом, подперев щеку рукой.
   Я покачал головой:
   — Да нет.
   — Стесняешься, что ли?
   Я снова покачал головой.
   Девица взяла еще один сэндвич. Оказалось — с клубничным джемом. Она как-то недоверчиво нахмурилась.
   — Может, съешь, а? Больше всего на свете ненавижу сэндвичи с клубничным джемом. С детства.
   Я взял сэндвич. С клубничным джемом эти штуки мне тоже совсем не нравятся, но все же я его съел — и слова не сказал. Через стол девица внимательно следила за процессом до самого конца.
   — У меня к тебе просьба, — проговорила она.
   — Какая?
   — Можно, до Такамацу я с тобой посижу? А то одной как-то не очень... Всю дорогу казалось: вот сейчас какой-нибудь ненормальный рядом пристроится. Поспать как следует не получилось. Билет покупала — говорили: все по одному будут сидеть, а выходит — по двое. Может, подремлю хоть немножко до Такамацу. Ты вроде на психа не похож. Не возражаешь?
   — Нет.
   — Спасибо, — сказала она. — Как говорится: «В дороге нужен попутчик...» Я снова кивнул. Ну сколько можно головой трясти? — подумал я. А что еще было делать?
   — Как там дальше-то?..
   — Дальше?
   — Ну, «в дороге — попутчик...» А дальше? Эх, не помню! У меня с родным языком все время проблемы.
   — «В дороге нужен попутчик, в жизни — сочувствие», — сказал я.
   — «В дороге нужен попутчик, в жизни — сочувствие», — повторила она, точно хотела убедиться, что все правильно. Были бы карандаш и бумага, наверное, записала бы за мной. — А что это значит? Если по-простому?
   Я задумался. Время шло, но девица все ждала, что я отвечу.
   — Ну, встретились люди в дороге. Случайно... И выходит, что от такой встречи может довольно много зависеть. Настроение и так далее... По-моему, так. Если коротко.
   Подумав, она сложила руки на столе.
   — Точно! Случайные встречи здорово на настроение влияют. Я тоже так думаю.
   Я посмотрел на часы. Уже полшестого.
   — Ну что? Пошли обратно?
   — Угу. Идем, — согласилась она, но встать и не подумала.
   — Интересно, что это за место? — спросил я.
   — И правда, — подхватила девица и, вытянув шею, посмотрела по сторонам. Сережки в ее ушах закачались, как спелые плоды на дереве. — Я сама не знаю. Кажется, Курасики <Город на о. Хонсю, в префектуре Окаяма> скоро. Хотя какая разница? Стоянка на шоссе. Просто попалась по пути из пункта А в пункт Б. — Она отмерила в воздухе указательными пальцами расстояние — сантиметров тридцать. — Какая разница, как место называется? Туалет, кафешка. Лампы дневного света, стулья из пластика. Кофе — дрянь. Сэндвич с клубничным джемом. Ерунда все это. Никакого значения не имеет. А важно, откуда мы едем и куда. Скажешь, не так?
   Я кивнул. Потом еще. И еще.
   
   ***
   
   В автобусе все уже были в сборе и с нетерпением ждали отправления. Водитель — молодой парень с суровым взглядом — больше походил на шлюзного пристава. Он осуждающе посмотрел на нас, упрекая за опоздание, но ничего не сказал. Девица улыбнулась ему с безобидным видом, как бы прося прощения. Водитель повернул тумблер. Зашипел сжатый воздух, и дверь закрылась. Девица перебралась ко мне на соседнее место и перетащила с собой невзрачный чемоданчик. Видимо, на распродаже купила. Чемоданчик оказался для своих размеров довольно увесистым. Я поднял его и запихал на полку над головой. Девица, поблагодарив меня, упала на сиденье и тут же вырубилась. Автобус рванул с места, словно заждался. Я достал из кармана книжку и стал читать дальше.
   Моя попутчица спала мертвым сном и, чтобы не трясло на поворотах, положила голову мне на плечо. Так и ехали. Рот у нее был закрыт, она тихонько посапывала. Плечом я ощущал ее размеренное дыхание. Ворот у нее сбился, и выглядывала бретелька лифчика. Тонкая, телесного цвета. Я представил, какое нежное у нее белье. Какая грудь. Представил, как касаюсь пальцами ее отвердевших розовых сосков. Не то чтобы я этого хотел. Ну а как иначе? У меня, конечно, тут же встал. Да так, что я и сам удивился: с чего это? Поразительно, как это часть тела может вдруг сделаться такой твердой.
   И тут я вдруг подумал: а что если это моя старшая сестра? Лет ей примерно столько же. На сестру с фотографии не очень похожа, но по карточке разве точно поймешь? Иногда такие рожи получаются — ни за что не узнаешь. Она сказала, что у нее младший брат, как я, и они давно не виделись. Вполне может быть, что я этот самый брат и есть.
   Я покосился на ее грудь. Пухлые округлые бугорки медленно поднимались и опускались в такт дыханию, напоминая морские волны. Я представил, что передо мной действительно простирается водная гладь, на которую неслышно выливаются потоки дождя. Я — одинокий мореплаватель на палубе, она — море. Пепельное, без всякого просвета небо далеко впереди сливается с таким же пепельным морем. И никак не отличишь, где море, а где небо. Не разберешь, где мореплаватель, а где само это море. И так же трудно провести грань между реальностью и движениями души.
   На ее руке я заметил два колечка. Не типа обручальных или тех, что дарят на помолвку, а из самых дешевых, купленных в универмаге, в том отделе, где торгуют всякой мелочевкой для юных модниц. Пальцы у нее были хоть и тонкие, но длинные, прямые и, как мне показалось, сильные. Ногти в полном порядке — коротко острижены, с бледно-розовым лаком. Ее рука чуть касалась колена. Мне хотелось дотронуться до этих пальцев, но делать этого я, конечно, не стал. Девушка спала, как маленький ребенок. Между прядями волос, как грибы в траве, виднелись уши. Они показались мне удивительно беззащитными.
   Я закрыл книгу и перевел взгляд на пробегавший за окном пейзаж. Смотрел, смотрел и не заметил, как сам уснул.

0

4

Глава 4
   
   ДОКЛАД СЛУЖБЫ ВОЕННОЙ РАЗВЕДКИ СУХОПУТНЫХ СИЛ США 12 мая 1946 года НАЗВАНИЕ: «Инцидент у горы Рисовая Чашка, 1944 год. Отчет» РЕГИСТРАЦИОННЫЙ НОМЕР:
   PTYX-722-893674542216-WWN
   
   Ниже следует запись беседы с Накадзавой Дзюити (53 года), занимавшимся во время происшествия терапевтической практикой в городе ***. Беседа записывалась на магнитофонную ленту. Дополнительный регистрационный номер документа хранения: PTYX-722-SQ, стр. 162-183.
   Впечатления младшего лейтенанта Роберта О'Коннора, проводившего беседу:
   «Доктор Накадзава — крупного телосложения, загорелый, больше похож на деревенского старосту, чем на врача. Спокоен, уравновешен; язык образный и лаконичный. Откровенен — творит, что думает. Острый взгляд из-под очков. Судя по всему, обладает хорошей памятью».
   
   ***
   
   Итак, 7 ноября 1944 года, в начале двенадцатого мне позвонил завуч городской народной школы. Я давно числился у них кем-то вроде внештатного врача, поэтому со мной связались в первую очередь. Завуч был страшно взволнован.
   По его словам, один класс в полном составе отправился за грибами, и там все потеряли сознание. Вроде как полностью отключились. Все, кроме классной руководительницы. Она в одиночку спустилась с горы и только что прибежала в школу за помощью. Но учительница в таком состоянии, что расспрашивать ее бесполезно, все равно ничего не поймешь. Ясно одно: шестнадцать ребят упали в обморок и остались на горе.
   Грибы — вот первое, о чем я подумал. Раз пошли за грибами, значит, могли отравиться. Не дай бог паралич нервной системы! У каждого ядовитого гриба свои особенности. В зависимости от них и меры принимать надо. Что можно сделать прежде всего? Вызвать рвоту, чтобы очистить желудок, промыть его. Но если яд сильный и уже всосался, это ничего не даст. В нашем районе каждый год от отравления грибами по несколько человек умирали.
   Я тут же побросал в саквояж лекарства, которые могли понадобиться в первую очередь, сел на велосипед и помчался в школу. Там уже ждали два полицейских, которым сообщили о происшествии. Детей, если они без сознания, надо как-то доставить в городок, а для этого нужны люди. Но шла война, почти всю молодежь мобилизовали. Кроме полицейских и меня собрались еще один учитель, уже в годах, завуч, директор школы, школьный вахтер, да еще классная руководительница, совсем молодая девушка. В таком составе мы и направились к той самой горе. Велосипедов не всем хватило, так что кому-то пришлось ехать вдвоем.
   
   И во сколько вы добрались до леса, на место происшествия?
   
   Как только мы туда прибыли, я посмотрел на часы, так что запомнил точно. 11:55. До места, откуда начинался подъем, ехали на велосипедах, а дальше — со всех ног по горной дороге на своих двоих.
   На месте мы увидели, что кто-то из детей уже немного пришел в себя. Сколько? Трое... четверо... что-то в этом роде. Они еще были как в тумане, поэтому на ноги встать не могли и, шатаясь, пытались подняться, опираясь руками о землю. Остальные по-прежнему лежали на земле, но к некоторым, похоже, сознание постепенно возвращалось — они начинали медленно шевелиться, совсем как большие жуки. Зрелище совершенно дикое!.. Удивительно ровная открытая площадка, будто специально вырубленная в лесу, залита ярким осенним солнцем. И на ней в разных позах — шестнадцать ребятишек. Кто-то шевелится, кто-то лежит без движения. Мне это напомнило сцену из авангардистского театрального спектакля.
   Я забыл, что я врач, забыл о том, что должен делать, дыхание перехватило, я словно окаменел. И не я один. Все, кто был со мной, на какое-то время так или иначе впали в ступор. Мне даже показалось, как ни странно это звучит, что по какой-то ошибке нам открылась картина, которую обычный человек не должен видеть. Время было военное, поэтому даже в деревне мы, врачи, готовились ко всяким критическим ситуациям. Я — частица своего народа и должен хладнокровно исполнять свой долг, что бы ни случилось. Но я буквально застыл на месте от увиденного.
   Все же я быстро взял себя в руки и приподнял одну девочку. Она была как тряпичная кукла — из нее будто все силы выкачали. Дыхание нормальное, хоть сама и без сознания. Глаза открыты как обычно, куда-то смотрят, двигаются влево-вправо. Достав из саквояжа маленький фонарик, я посветил ей в зрачки. Никакой реакции. Глаза жили, что-то видели, однако на свет не реагировали. Непонятно. Я проверил еще несколько Детей и получил тот же результат.
   Тогда я стал измерять пульс и температуру. Пульс в норме — порядка пятидесяти-пятидесяти пяти ударов. Температура, помню, у всех была тридцать шесть с чем-то. Или примерно тридцать пять с половиной? Да, у детей в этом возрасте пульс бывает замедленный, а температура ниже чуть не на целый градус. Никакого запаха изо рта. Горло и язык тоже в порядке.
   В общем, на первый взгляд признаков пищевого отравления я не обнаружил. Рвоты ни у кого не было. Ни расстройства желудка, ни болей. Если человек отравился, через какое-то время у него обязательно проявится хотя бы один из этих трех симптомов. Убедившись, что это не отравление, я сразу вздохнул с облегчением. Но что же все-таки произошло?
   Симптомы напоминали солнечный удар. Летом с детьми так часто бывает. Упадет один — смотришь, и другие следом валятся. Как заразная болезнь. Но ведь стоял ноябрь. Да еще прохладно, лес кругом. Ну один-двое — куда ни шло, но чтобы сразу у всех шестнадцати солнечный удар... Такого просто не могло быть.
   Газ! Вот следующее, о чем я подумал. Отравляющий газ, похоже, нервно-паралитический. Природный или искусственный... Но откуда ему взяться здесь, в безлюдном лесу? Однако если предположить, что это газ, тогда все логически объяснимо. Дети вдыхали его вместе с воздухом, и с ними случился обморок. А на классную руководительницу, взрослого человека, он не подействовал — концентрация не та оказалась.
   Ну хорошо! Чем же им помочь? Я совершенно растерялся. Простой сельский врач, что мог я знать о специальных отравляющих газах! Что делать? С горы специалистам не позвонишь, не посоветуешься. Правда, к кое-кому из детей сознание вроде бы постепенно возвращалось. Может, подождать и все само собой восстановится? Перспектива радужная, но, по правде сказать, ничего более подходящего в голову не приходило. Я решил ребят больше не тормошить и стал наблюдать, что будет дальше.
   
   Как вам показался воздух? Вы ничего необычного не почувствовали?
   
   Я тоже об этом подумал и, когда мы добрались до места, специально сделал несколько глубоких вдохов. Но воздух был самый обыкновенный — пахло зеленью и свежестью, как всегда в горах в лесу. С цветами тоже ничего не произошло, они не поникли, не поблекли.
   Я проверил грибы, которые насобирали дети. Их было немного — видно, ребята только начали, когда с ними это случилось. Грибы все были хорошие, съедобные. Я уже давно в этих местах, поэтому в грибах разбираюсь. Но в тот раз, само собой, я был особенно внимателен: захватил их с собой и потом показал человеку, который о грибах знал все. Я не ошибся: грибы оказались нормальные, неядовитые.
   
   Дети были без сознания. Вы сказали, что у них глаза как-то двигались. А еще какие-нибудь отклонения вы обнаружили? Симптомы, реакции?.. Может, расширенные зрачки? Или белки, не того цвета были? Или мигали не так?
   
   Нет-нет. Глаза действительно ходили туда-сюда, как прожектор, но и только. В остальном все было в норме. Дети что-то видели. Точнее сказать, они не видели того, что видели мы, но зато видели нечто такое, чего мы не видели. Скорее даже не видели, а могли наблюдать. Вот такое у меня впечатление. Лица ничего не выражали, но казались очень спокойными. На них не было ни боли, ни испуга. Потому я и решил оставить их в покое и посмотреть, как пойдет дальше. Ребята не мучились. Вот я и подумал: может, какое-то время не делать ничего?
   
   Об этой версии с газом говорил кто-нибудь?
   
   Говорили. Хотя для всех, как и для меня, то, что произошло, было полной загадкой. Я ни разу не слышал, чтобы в наших краях кто-то пошел в горы и отравился газом. Но тут завуч, кажется, — точно, он — заявил: «А может, это американцы? Может, они бомбу с отравляющим газом сбросили?» Тогда классная руководительница сказала, что перед тем, как подниматься в юру, видела в небе самолет, вроде «Б-29». Как раз над горой пролетал. И все сразу заговорили, что, дескать, верно, так оно и есть: Америка испытала бомбу с отравляющим газом. У нас в округе ходили слухи, что американцы изобрели какую-то новую бомбу. Никто, естественно, не мог понять, зачем понадобилось сбрасывать ее в такой глуши, но ведь ошибки тоже бывают. Никто не знает, что может случиться.
   
   Значит, мало-помалу дети сами приходили в себя?
   
   Совершенно верно. У меня прямо камень с души свалился. Они зашевелились, пошатываясь стали подниматься на ноги; постепенно к ним возвращалось сознание. На боль никто не жаловался. Дети словно просыпались после глубокого сна, очень тихо. Вместе с сознанием нормальной жизнью начали жить глаза. Зрачки на свет фонарика уже реагировали как обычно. Но нам пришлось еще подождать, прежде чем ребята смогли что-то сказать. Они были как сонные мухи.
   Мы стали расспрашивать одного за другим, просили рассказать, что с ними случилось. Но дети только рассеянно смотрели на нас, будто сами себя не помнили. Как поднимались на гору и начинали искать грибы, память еще зафиксировала, но дальше — полный провал. Они даже не представляли, сколько прошло времени. Им казалось: только что они занялись грибами, как вдруг будто занавес упал, и в следующий миг они уже лежат на земле и вокруг толпятся взрослые. Дети никак не могли понять, почему у нас такие серьезные лица и вообще из-за чего такой шум. Похоже, наше присутствие их даже испугало.
   И только один мальчик — из тех, кого эвакуировали из Токио, — все не мог очнуться. Его звали Сатору Наката. Да, точно — Сатору Наката. Маленький такой, худенький. Сознание никак не хотело к нему возвращаться. Он лежал и все водил глазами из стороны в сторону. Мы спустили его с горы на руках. Остальные дети шли сами, будто ничего и не случилось.
   
   Выходит, за исключением этого паренька, Накаты, у остальных все обошлось без последствий?
   
   Именно так. Никаких видимых последствий я не обнаружил. На боли, недомогание никто не жаловался. Вернувшись в школу, я прежде всего внимательнейшим образом осмотрел детей — вызывал по очереди в медкабинет и проверял все, что можно: измерял температуру, прослушивал стетоскопом сердце, проверял зрение. Заставлял их решать простые примеры, стоять с закрытыми глазами на одной ноге. Но все функции были в норме. Повышенной утомляемости я тоже не нашел. На аппетит никто не жаловался. Все остались без обеда и потому сильно проголодались. Рисовые колобки смели подчистую.
   Этот случай не давал мне покоя, поэтому я еще несколько дней заходил в школу понаблюдать детей. Приглашал кого-то в медкабинет, чтобы немного поговорить, но ничего страшного не заметил. Они два часа пролежали на горе без сознания — случай далеко не ординарный — и абсолютно никаких последствий, ни для психики, ни для физического состояния. Школьники, похоже, даже не помнили, что с ними приключилось. Все вернулось на круги своя, и жизнь спокойно потекла дальше. Дети ходили на занятия, пели песни, на переменах носились радостно по школьному двору. И только классная руководительница после этого случая долго не могла оправиться от шока.
   А тот мальчик, Наката, — он один так и не пришел в сознание, и на следующий день его отвезли в город Кофу, в университетскую больницу, а оттуда сразу перевели в военный госпиталь. В наш городок он больше не вернулся. Что с ним стало, — мы так и не узнали.
   Об этом случае ни одна газета не написала. Наверное, власти не разрешили, чтобы людей не будоражить. Шла война, и любые непроверенные слухи вызывали у военного командования страшную нервозность. Ситуация на фронтах становилась все тяжелее: на юге армия сражалась героически, но продолжала отступать, американцы все ожесточеннее бомбили города. Немудрено, что накапливавшаяся усталость от войны, распространение в народе антивоенных настроений вызывали страху командования. Через несколько дней объезжавший округу полицейский чиновник строго предупредил, чтобы мы без нужды не распространялись о происшествии.
   Этот поистине необъяснимый случай так или иначе оставил горький осадок. Честно говоря, у меня начинает щемить в груди, когда я о нем вспоминаю.
   
   Глава 5
   
   Я так и не увидел, как автобус проезжает по мосту через Сэто Найкай <Внутреннее Японское море>. Проспал. А так хотелось посмотреть эту громадину, ведь я этот мост только на карте видел. Кто-то легонько тряхнул меня за плечо.
   — Эй! Приехали. Просыпайся, — услышал я голос своей попутчицы.
   Потянувшись в кресле, я тыльной стороной руки протер глаза и посмотрел в окно. Автобус действительно стоял на площади — видимо, привокзальной. Все вокруг было залито светом нового утра, ослепительно ярким и в то же время каким-то умиротворяющим. В Токио солнце светит немного иначе. Часы показывали 6:32.
   — Ну наконец-то, — устало проговорила она. — Уж думала, никогда не доедем. Что теперь со спиной будет? И шея болит. Ни за что больше не поеду ночным автобусом. Лучше на самолете. Наплевать, что дороже. Воздушные ямы, угонщики — это все равно: только на самолете.
   Я снял с верхней полки ее чемоданчик и свой рюкзак и спросил:
   — Тебя как зовут?
   — Меня?
   — Ага.
   — Сакура. А тебя?
   — Кафка Тамура.
   — Кафка Тамура, — повторила она. Странное какое имя. Хотя легко запомнить.
   Я кивнул. Стать другим человеком непросто. Не то что имя сменить.
   
   ***
   
   Выйдя из автобуса, девушка поставила чемодан на землю, села на него и достала из кармашка маленького рюкзака записную книжку. Записала что-то шариковой ручкой, вырвала листок и протянула мне. На листке были цифры, как я понял — номер телефона.
   — Мой мобильник, — сказала, нахмурившись, она. — Я буду жить у подруги. Захочешь потусоваться — звони. Может, перекусим вместе. Звони, не бойся. Как говорится, «даже случайная встреча...» — «...связана с кармой прошлой жизни», — закончил я.
   — Вот-вот, — сказала Сакура. — И что же это значит?
   — В мире все предопределено... Случайностей не бывает, даже в мелочах.
   Сидя на своем желтом чемодане с записной книжкой в руке, она задумалась.
   — О'кей. Это все философия. Можно и так думать. Может, ничего плохого в этом и нет. Хотя все эти разговоры про реинкарнацию... от них «нью-эйджем» малость отдает. Но имей в виду, дружок Кафка Тамура. Я кому попало номер мобильника не даю. Понял?
   Я сказал спасибо и, сложив листок с ее телефоном, спрятал его в карман ветровки. Потом передумал и переложил в бумажник.
   — Ты сколько в Такамацу пробудешь? — спросила Сакура.
   — Пока не знаю. Как получится.
   Слегка наклонив голову набок, Сакура пристально посмотрела на меня с таким видом, будто хотела сказать: «Ну и ладно». Потом села в такси, махнула мне рукой и укатила. Я снова остался один. Сакура... Значит, она не моя сестра. Хотя имя сменить — дело нехитрое. Особенно если человек хочет от кого-то скрыться.
   
   ***
   
   Я заранее забронировал в Такамацу бизнес-отель. В Токио позвонил в Ассоциацию молодых христиан, и там мне посоветовали эту гостиницу. Через Ассоциацию получилось дешево, но скидка действовала всего трое суток. А дальше уже надо платить по полной.
   Если заняться экономией, думал я, то можно переночевать на скамейке у вокзала. На улице не холодно, поэтому можно и в каком-нибудь парке улечься. Спальный мешок есть. Но нарвешься в таком месте на полицейского — потребует удостоверение личности. Мне этого меньше всего хотелось. Поэтому на первые три ночи я забронировал гостиницу. А дальше посмотрим, что будет.
   У вокзала я заглянул в первую попавшуюся удонья <Закусочная, где готовят японскую лапшу удон>, чтобы подкрепиться. Я родился и вырос в Токио и удон ел редко. Но такого, что подавали в той закусочной, никогда не пробовал. Лапша была что надо — упругая, свежая, бульон душистый. И на удивление дешево. Просто объедение, я две порции умял. Давно так не наедался. Много ли человеку для счастья нужно? Я вышел на привокзальную площадь, посидел на скамеечке, подняв голову к прояснившемуся небу. Вот она, свобода! Один, сам по себе, как облака в небе.
   
   ***
   
   Время до вечера я решил скоротать в библиотеке. Заранее узнал, где в Такамацу и окрестностях какие библиотеки. Я с детства привык к библиотекам. А куда деваться, если домой идти не хочется? В кафе не пускают, в кинотеатр тоже. Остается библиотека. За вход платить не надо, пришел один, без взрослых — никто слова не скажет. Садись на стул и читай любимую книжку. После уроков я на велосипеде катил в ближайшую районную библиотеку. А сколько я просидел там в выходные! Читал все, что под руку попадется, — рассказы, романы, биографии, книги по истории... Разобравшись с детской литературой, переключился на книжки для взрослых. Прочитывал до конца даже те книжки, в которых ничего не понимал. Уставал читать — перебирался в кабинку с наушниками и слушал музыку. О музыке я не имел никакого понятия, поэтому слушал подряд все кассеты, что стояли на полке, начиная справа. Так познакомился с Дюком Эллингтоном, «Битлз», «Лед Зеппелин».
   Библиотека стала моим вторым домом. Вернее сказать, там и был мой настоящий дом. Я приходил туда почти каждый день, знал в лицо каждую библиотекаршу. Они помнили, как меня зовут, здоровались, норовили сказать что-нибудь ласковое. А я жутко стеснялся и им не отвечал.
   В пригороде Такамацу есть частная библиотека, которую устроил в своем доме один богач из старинного знатного рода. В ней были собраны редкие книги, да и сам дом с садом стоило посмотреть. Библиотеку я видел на фото в журнале «Тайё». Большое старое здание традиционной постройки, уютный читальный зал, напоминающий гостиную, люди развалились на диванах в непринужденных позах, читают книги. Эта фотография почему-то на меня так подействовала, что я подумал: будет случай — надо обязательно побывать в этой «Мемориальной библиотеке Комура».
   В справочном бюро на вокзале я поинтересовался, как туда добраться. Любезная женщина средних лет за стойкой вручила мне туристическую карту, пометила крестиком место, где находилась библиотека, и объяснила, на какой электричке ехать.
   — До вашей станции минут двадцать, не больше, — сказала она. Поблагодарив, я подошел к табло с расписанием. Электрички ходили каждые двадцать минут. До следующей оставалось еще немного времени, и я купил в киоске бэнто <Завтрак или обед в коробке, который японцы берут с собой в дорогу>, чтоб было чем пообедать.
   
   ***
   
   В электричке оказалось всего два вагона. Пути проходили через оживленный квартал стоявших рядами зданий, рассекали мешанину мелких лавчонок и жилых домов, тянулись мимо заводов и складов. Проехали парк, строительную площадку, где подрастал многоквартирный дом. Я прилип к окну, разглядывая незнакомый пейзаж. Все было мне в новинку. Ведь до сих пор кроме Токио я других городов почти не видел. Электричка шла за город и была пуста, а напротив на платформах толпились школьники в летней форме с ранцами за плечами. Ехали в школу. В отличие от меня. Я же в гордом одиночестве направлялся совсем в другую сторону. Мы с ними ехали по разным рельсам. И в этот момент на меня что-то накатило, сильно сдавило грудь. Вдруг показалось, что не хватает воздуха. А правильно ли я делаю? От этой мысли мне стало страшно беспомощно и одиноко. И я решил больше не смотреть на школьников.
   Железная дорога тянулась вдоль побережья, потом стала забирать в сторону от моря. Побежали поля с высокой, густо росшей кукурузой, виноградники, посаженные на склонах мандариновые сады. В прудах, откуда брали воду, отражалось утреннее солнце. От растекшейся по равнине причудливыми изгибами реки веяло прохладой, невозделанные участки заросли изумрудной летней травой. У путей стояла собака и провожала электричку глазами. На сердце снова сделалось тепло и спокойно. «Все в порядке!» — утешил я себя, сделав глубокий вдох. Только вперед! Ничего другого не остается.
   Сойдя на нужной станции, я зашагал на север по улочке, застроенной старыми домами. Как мне и объяснили. По обе стороны тянулись заборы и ограды. Такого обилия и разнообразия конструкций мне еще видеть не доводилось. Из черной плитки, из белого кирпича, сложенные из гранитных валунов, каменные, с устроенной сверху живой изгородью. Тихая улочка, безлюдная. Машин тоже почти не видно. В воздухе едва уловимо пахло морем. Наверное, берег близко. Я прислушался, но шума волн не разобрал. Где-то шла стройка и едва слышно пчелой жужжал электромотор. По пути я ориентировался по маленьким указателям со стрелками, так что заблудиться было невозможно.
   Перед внушительными воротами библиотеки росли две аккуратные сливы. Миновав ворота, я пошел по извилистой дорожке, посыпанной гравием. За деревьями в саду тщательно ухаживали — на земле ни одного опавшего листочка. Сосны и магнолии, желтые розы, азалии. Между растениями я заметил несколько больших старинных каменных фонарей. Еще там был маленький пруд. А вот и парадный вход. Устроили его с большим изяществом. Я остановился перед открытой дверью, не решаясь войти. Эта библиотека — совсем не то, что я видел до сих пор. Но если уж специально сюда приехал, придется зайти. Войдя, я сразу уперся в конторку, за которой сидел парень, который тут же предложил мне сдать на хранение вещи. Я скинул с плеч рюкзак, снял солнечные очки и кепку.
   — В первый раз у нас? — спокойно и негромко поинтересовался юноша. Голос у него был довольно высокий, но мягкий, без резких ноток.
   Разволновавшись, я не смог выдавить из себя ни слова, поэтому в ответ только кивнул. Его вопрос застал меня врасплох.
   Зажав в пальцах длинный, остро заточенный карандаш — желтый, с ластиком на конце, — парень с любопытством посмотрел на меня. Невысокий, с правильными чертами лица — не просто симпатичный, а, я бы даже сказал, красивый. Белая хлопчатобумажная рубашка с длинными рукавами, оливковые брюки — и ни единой складочки или морщинки. У парня были длинные волосы, и стоило ему опустить голову, как они падали на лоб. Время от времени юноша, будто вспоминая, поправлял их рукой. Рукава рубашки закатаны по локоть, тонкие белые запястья. Очки в изящной оправе ему очень шли. На груди висела маленькая пластиковая табличка, на которой было написано: «Осима». Он не был похож ни на одного из библиотекарей, которых я встречал раньше.
   — Вход у нас свободный. Выбираешь нужную книгу и идешь в читальный зал. Но есть особо ценные издания — к ним прикреплены красные ярлыки. На них нужно заполнять карточки. Вот здесь, справа, в зале, каталожная картотека и компьютер для справок. Ищи что хочешь — доступ свободный. На дом книги не выдаются. Газет и журналов у нас нет. Фотографировать нельзя. Копии снимать тоже. Перекусить можно в саду на скамейке. Работаем до пяти. — Парень положил карандаш на стол и добавил: — Школьник?
   Я сделал глубокий вдох и сказал:
   — Да.
   — Наша библиотека не совсем обычная, — принялся объяснять парень. — Здесь собраны в основном специальные издания. Главным образом, старые книги поэтов, которые сочиняли танка и хайку, и все такое в этом роде. Есть, конечно, и книги для массового читателя, но большинство людей, что сюда специально на электричке приезжают, — литературоведы. Любители Стивена Кинга сюда не ходят. Молодежь, вроде тебя, у нас редко бывает. Разве что аспиранты. Может, ты поэзию изучаешь?
   — Нет, — признался я.
   — Я так и подумал.
   — Значит, мне тоже можно? — робко спросил я, стараясь, чтобы голос не подвел и не пустил петуха.
   — Естественно, — улыбнулся он и, сплетя пальцы, положил руки на стол. — Это же библиотека. Здесь всем рады. Хочется человеку почитать — пожалуйста. А меня, хотя об этом лучше громко не говорить, все эти танка и хайку не очень-то интересуют.
   — Дом просто замечательный, — сказал я.
   Парень кивнул:
   — Семейство Комура еще во времена Эдо <Период японской истории с 1600 по 1868 гг.> начало заниматься изготовлением сакэ. Большое дело у них было. Отец Комуры — того, что устроил библиотеку, — прославился на всю страну как библиофил. Хобби у него такое было. А его отец сам был поэтом, сочинял танка. Поэтому многие писатели, приезжая на Сикоку, наведывались сюда. Вакаяма Бокусуй, Исикава Такубоку, Сига Наоя... <ВакаямаБокусуй (1885-1928) — японский поэт, автор сборников танка. Исикава Такубоку (1886-1912) — японский поэт, прозаик, литературный критик, оказавший больше влияние на развитие поэзии танка. Сига Наоя (1883-1971) — японский писатель, автор рассказов и автобиографического романа «Путь в ночном мраке»> Некоторые подолгу здесь задерживались. Нравилось, наверное. Семья жила старыми традициями и денег на искусство и литературу не жалела. Обычно в таких семьях в каком-нибудь поколении попадается тип, который спускает все состояние, но с Комура, к счастью, такого не случилось. Увлечения увлечениями, но и о делах забывать не надо.
   — Богачи, наверное... — заметил я.
   — Еще какие! — проговорил парень и чуть скривил губы. — Ну, сейчас, может, не такие богатые, как до войны, но денег у них достаточно. Иначе не содержали бы такую превосходную библиотеку. Конечно, фонд создали, чтобы налог за наследство меньше платить, но это уже другой разговор. Если интересно, сегодня в два часа будет короткая экскурсия по дому. Присоединяйся. Экскурсии раз в неделю, по вторникам. Сегодня как раз вторник. На втором этаже редкая коллекция живописи и каллиграфии. Дом и в архитектурном смысле очень интересный. Так что посмотреть не вредно.
   — Спасибо, — сказал я.
   Он улыбнулся: мол, не за что. Опять взял карандаш и постучал им по столу. Тем концом, где ластик. Тихонько так, словно хотел меня подбодрить.
   — А экскурсоводом вы будете?
   На лице Осимы снова мелькнула улыбка:
   — Я здесь всего-навсего помощник. А отвечает за все Саэки-сан. Она моя начальница. Дальняя родственница господина Комуры. Саэки-сан и проводит экскурсии. Прекрасный человек. Она тебе непременно понравится.
   
   ***
   
   Я вошел в просторный зал с высоким потолком и стал бродить вдоль полок в поисках чего-нибудь интересного. Потолок поддерживали превосходные балки из толстых бревен. В окна вливались потоки солнечного света. Такое солнце бывает только в начале лета. Рамы были распахнуты наружу, и я слышал, как в саду поют птицы. На ближних полках, как и говорил Осима, стояла поэзия. Сборники, критика, биографии поэтов. Много книг по краеведению.
   В глубине зала хранились книги «для широкого читателя». Антологии японской и мировой литературы, собрания сочинений разных авторов, древний эпос, философия, драма, искусствоведение, социология, история, биографическая литература, география... Одну за другой я брал их в руки, открывал, и со страниц на меня дышали века. Особый запах глубоких знаний и бурных страстей, мирно спавших в переплетах многолетним сном.
   В конце концов я выбрал один том «Тысячи и одной ночи» из многотомного бёртоновского <Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон (1821 — 1890) — британский исследователь-ориенталист. Его перевод «Тысячи и одной ночи» на английский (1885-1888) считался самой скандальной работой своего времени> издания в красивом переплете и направился с ним в читальный зал. Мне давно хотелось прочесть эту книгу. Библиотека всего несколько минут как открылась, поэтому в читальне больше не было никого, и этот изысканный зал оказался в моем полном распоряжении. Все было в точности, как на фотографии в журнале. Высокий потолок, просторно, уютно. Налетавший время от времени легкий ветерок бесшумно шевелил белые занавески на распахнутых окнах, принося запахи с побережья. Удобные диваны, не придерешься. В углу старое пианино. Мне показалось, что я в гостях у старого приятеля.
   Устроившись на диване и оглянувшись по сторонам, я понял: вот оно, место, которое я так долго искал. То самое — тихое и спокойное, изолированное от остального мира. Но до сих пор оно было для меня чем-то воображаемым, потайным. Я и представить не мог, что нечто подобное в самом деле где-то существует. Я закрыл глаза, вдохнул, и ощущение растворилось во мне мягким невесомым облачком. Изумительное чувство! Я медленно провел рукой по диванной подушке в кремовом чехле. Встал, подошел к пианино, откинул крышку. Едва касаясь, положил пальцы на пожелтевшие клавиши. Закрыв крышку, прошелся по залу, ступая по старому ковру, на котором были вытканы гроздья винограда. Повернул старинную оконную ручку. Зажег торшер. Потушил. Осмотрел развешенные по стенам картины. Потом снова уселся на диван и стал читать. Ушел в книгу с головой.
   Когда настало время обеда, я извлек из рюкзака бутылку минералки и бэнто и перекусил на выходящей в сад открытой галерее. В саду было полно птиц. Они перелетали с дерева на дерево, спархивали к пруду попить воды, прихорашиваясь, чистили перышки. Некоторых я раньше никогда не видел. Тут откуда-то возник здоровый рыжий котяра, и птиц как ветром сдуло, а он на них даже внимания не обратил. Ему просто захотелось погреться на солнышке на мощеной дорожке.
   — Что? Каникулы в школе? — спросил Осима, когда я по пути в читальню зашел к нему снова сдать рюкзак.
   — Да нет. Это я сам себе маленькие каникулы устроил, — ответил я, осторожно подбирая слова.
   — Бастуем, значит?
   — Ну...
   Осима с интересом посмотрел на меня:
   — Что значит «ну»?
   — Не бастуем. Просто я решил в школу не ходить.
   — Как это? Просто взял и решил?
   Мне осталось только кивнуть. Я не знал, что ответить.
   — У Платона в диалоге «Пир» Аристофан рассказывает, что в древнем мире, о котором сложены мифы, жили три вида людей, — сказал Осима. — Слыхал об этом?
   — Нет.
   — Так вот: в древности были не просто мужчины и женщины, а мужчины-мужчины, мужчины-женщины и женщины-женщины. То есть в одном человеке могло уживаться то, что сейчас — в двух. Поэтому все были довольны и жили нормально. Однако Зевс взял и разрубил всех людей на две половинки. Ровненько так разрубил. Мечом. После этого на свете остались только мужчины и женщины, и люди всю жизнь мечутся, ищут свои отрубленные половинки.
   — А зачем Зевс это сделал?
   — Что, разделил людей? Хм-м. Не знаю. Его разве поймешь. Вспылил. Хотел, наверное, как лучше, да перестарался. А может, там нагрешил кто-то. Как в Библии, Адама и Еву изгнали из Рая...
   — За первородный грех, — вставил я.
   — Вот-вот. За первородный грех, — подтвердил Осима и, зажав карандаш между средним и указательным пальцами, покачал им, удерживая в равновесии. — Я хочу сказать, что один в жизни не протянешь.
   Вернувшись в зал, я попробовал читать дальше историю придворного шута Абу-аль-Хасана, однако никак не мог сосредоточиться. Как это — мужчины-мужчины, мужчины-женщины, женщины-женщины?
   
   ***
   
   В два часа я закрыл книгу и поднялся с дивана — время экскурсии. Саэки-сан оказалась худенькой женщиной лет сорока пяти. Довольной высокой. В голубом платье с короткими рукавами, поверх которого был накинут легкий кремовый вязаный жакет. Очень стройная. Длинные волосы свободно присобраны сзади. Тонкое, интеллигентное лицо. Красивые глаза. По лицу тенью скользила легкая улыбка. Не знаю, как сказать, — какая-то завершенная улыбка. Похожая на солнечную полянку. Маленькую, причудливой формы, такую можно встретить в каком-нибудь укромном уголке. У меня дома, в Ногата, в саду тоже было такое местечко. Солнечная полянка, которую я полюбил еще в детстве.
   Женщина меня просто поразила — от нее веяло каким-то теплом. Вот бы мне такую мать! Эта мысль приходила в голову всякий раз, когда я видел красивую (или просто добрую) женщину средних лет. Как было бы здорово, окажись Саэки-сан моей матерью. Конечно, такого быть не может. Вероятность близка к нулю. Тут и говорить нечего. Но теоретически какой-то шанс ведь есть, пусть самый мизерный. Я же ни в лицо матери своей не помнил, ни имени ее не знал. Так что почему бы и нет?
   Еще на экскурсию явилась пожилая супружеская пара из Осаки. Жена была пухленькая и в очках с диоптриями. Муж — худой, волосы жесткие, с ними он, похоже, управлялся проволочной щеткой. Глаза узкие, лоб широкий — он мне напомнил вперившегося в горизонт каменного истукана, поставленного неизвестно кем на острове в южных морях. Говорила, в основном, жена, а супруг только поддакивал. И еще кивал, охал от восторга и неразборчиво бормотал что-то себе под нос. Судя по одежде, эта пара собралась не в библиотеку, а полазить по горам. Нарядились в непромокаемые жилеты со множеством карманов, массивные ботинки на шнурках и тирольские шляпы. Хотя, может быть, отправляясь в путешествие, они всегда так одеваются. Люди, как мне показалось, вполне приличные. Вряд ли я пришел бы в восторг, окажись у меня такие родители, но все-таки от сердца отлегло, когда я узнал, что на экскурсии буду не один.
   Для начала Саэки-сан рассказала, как возникла библиотека Комура, повторив примерно то же самое, что я слышал от Осимы. Устроили ее для того, чтобы открыть людям доступ к книгам, литературным памятникам, произведениям каллиграфии и картинам, которые несколько поколений собирало семейство Комура, и чтобы помочь развитию культуры в этих краях. Комура на свои средства создали фонд, управляющий теперь библиотекой. Время от времени в библиотеке проводятся лекции, камерные концерты. Само здание построили в начале периода Мэйдзи <В периодизации современной японской истории Мэйдзи — 18681912 гг.. Тайсё — 1912-1926 гг., Сева — 1926-1989 гг>. В нем разместили книгохранилище, там могли останавливаться гости. В период Тайсё его почти целиком перестроили — появился второй этаж, а помещения, где останавливались приехавшие погостить литераторы, стали еще комфортабельнее. С тех пор и до начала периода Сева у Комура побывали многие знаменитости, чему имеется много свидетельств. В знак благодарности за гостеприимство поэты дарили хозяевам свои танка и хайку, другие литераторы тоже что-то писали, художники оставляли свои картины.
   — Многие из этих культурных ценностей, специально отобранные, выставлены на втором этаже. Можете посмотреть, — говорила Саэки-сан. — Таким образом, к началу Второй мировой войны у нас здесь сложилась богатая культура, причем делалось это не усилиями местных властей, а дилетантами — богатыми семьями, вроде Комура. Короче говоря, они патронировали развитие культуры. В префектуре Кагава выросла целая плеяда выдающихся поэтов, и произошло это в том числе благодаря тому, что Комура, начиная с конца 60-х годов XIX века, на протяжении нескольких поколений вкладывали всю душу в создание и поддержку художественных кружков, объединяющих талантливых людей, в этих местах. О формировании этих очень интересных кружков и происходивших в них изменениях написано много научных работ и мемуаров. Они собраны в читальном зале, и при желании вы сможете с ними ознакомиться.
   Комура из поколения в поколение хорошо разбирались в искусстве и обладали великолепным вкусом. Может быть, это было у них в крови. Они умели отличить подделку от подлинного произведения искусства, всерьез занимались лишь по-настоящему выдающимися вещами и руководствовались исключительно высокими стремлениями. Но, как известно, идеального вкуса в природе не бывает. Очень жаль, но были замечательные писатели, которые не заслужили у Комура доверия, и те не смогли оценить их по достоинству. Например, сочинитель хайку Танэда Сантока <Танэда Сантока (1882-1940) — японский поэт, блестящий мастер хайку>. К сожалению, утрачено практически все, что связано с его именем. Если верить записям о гостях, побывавших в этом доме, он несколько раз останавливался здесь. Он оставлял стихи, письма, однако в глазах тогдашнего хозяина дома Сантока был всего лишь «хвастливым бродячим монахом». С ним не хотели иметь дела, и большинство его творений просто выбросили.
   — Вот ужас-то! Что же они натворили! — с искренним сожалением воскликнула дама из Осаки. — Сейчас Сантока такой великий поэт!
   — Вы совершенно правы. Однако в те времена о нем абсолютно никто не знал, и то, что произошло, наверное, было неизбежно. Так часто бывает: то или иное явление можно оценить только по прошествии времени, — с улыбкой проговорила Саэки-сан.
   — Да, это так, — поддакнул муж осакской дамы.
   Саэки-сан повела нас по первому этажу. Через книгохранилище, читальню, зал, где были собраны ценные литературные памятники.
   — Когда строилось книгохранилище, старший Комура наотрез отверг популярный в литературных салонах Киото утонченный стиль чайных домиков, отдав предпочтение архитектуре частного деревенского дома. Но как вы, должно быть, заметили, в противовес смелости и прямоте линий самой конструкции здания, в мебели, элементах интерьера, отделки заложен хорошо продуманный замысел. И все выполнено просто роскошно. Взгляните, к примеру, на эту фрамугу. Какая резьба! Какие мягкие, плавные линии! Вы нигде больше такого не увидите. Ведь на строительство были собраны лучшие мастера со всего Сикоку.
   Наша группа поднялась на второй этаж. Высокий лестничный пролет. Перила из черного дерева отшлифованы до блеска так, что даже при легком прикосновении на них оставались следы от пальцев. В окне на площадке красовался цветной витраж — олень, вытянув шею, лакомился виноградом. На втором этаже располагались две комнаты для гостей и просторная зала. Раньше ее пол покрывали татами, здесь устраивались банкеты и разные встречи. Теперь пол был деревянным, а стены украшены каллиграфическими свитками и японской живописью. Посреди залы возвышался большой застекленный стенд с памятными подарками и вещами, имевшими интересную историю. Гостевые комнаты были устроены по-разному: одна в европейском стиле, другая — в традиционном японском. В европейской стояли большой письменный стол и вращающееся кресло. Все выглядело так, будто здесь и сейчас кто-то живет и работает. За окном росли сосны, сквозь кроны которых виднелась линия горизонта.
   Парочка из Осаки по порядку обходила выставленные в зале вещи, вслух зачитывая пояснительные таблички. Дама довольно громко делилась впечатлениями, а муж как бы воодушевлял ее своим поддакиванием. Похоже, между ними царило полное согласие. Меня эти экспонаты не особенно интересовали, я больше разглядывал всякие архитектурные детали. Перешел в европейскую гостевую комнату, и тут появилась Саэки-сан.
   — Хотите — можете сесть в это кресло, — предложила она. — Тут сидели Сига Наоя и Танидзаки Дзюнъитиро. Дзюнъитиро Танидзаки (1886-1965) — японский писатель .] Кресло, правда, не совсем такое, как тогда...
   Я присел, тихонько положил руки на стол.
   — Ну и как? Уже появилось желание написать что-нибудь?
   Я слегка покраснел и затряс головой. Рассмеявшись, Саэки-сан вернулась в соседнюю комнату к супружеской паре. Не вставая со стула, я поглядел ей вслед: удивительно изящно и естественно она ходит. Не знаю, как сказать, но в ее манерах и движениях было что-то особенное . Повернувшись спиной, она точно хотела передать мне что-то. То, чего не выразишь словами. Не передашь, когда стоишь лицом к лицу. Но я не понимал, что именно она хотела мне сказать. Я вообще многого не понимал.
   Сидя в кресле, я оглядел комнату. На стене висела картина маслом — вид, как я понял, местного побережья. Художник писал ее в старой манере, но краски были свежие. На столе — большая пепельница и электрическая лампа с зеленым абажуром. Нажав кнопку, я зажег свет. Напротив меня на стене висели старомодные черные часы. Вроде антиквариат, а время показывают точно, подумал я. Половицы местами стерлись, стали неровными и жалобно поскрипывали под ногами.
   
   ***
   
   Экскурсия закончилась. Пара из Осаки, поблагодарив Саэки-сан, убралась восвояси. Оказалось, члены кружка любителей танка у себя в Кансае. Ну жена еще куда ни шло, а вот ее благоверный... Тоже мне стихоплет! Только и может, что поддакивать и кивать. В таком деле, как стихи, самостоятельности надо побольше. А может, на него находит, когда он сочинять садится? Что-то такое осеняет?
   Вернувшись в читальный зал, я стал читать дальше. После обеда подошли еще несколько посетителей, почти все в очках от дальнозоркости. В таких все люди похожи друг на друга. Время тянулось очень медленно. Народ с головой погрузился в чтение. В зале было тихо, никто не разговаривал. Кое-кто, склонившись над столом, делал какие-то пометки, но большинство посетителей застыли, не меняя позы, уткнувшись молча каждый в свою книжку. Как, впрочем, и я.
   В пять часов я поставил ее на полку и пошел к выходу.
   — Во сколько вы завтра открываетесь? — спросил я Осиму.
   — В одиннадцать. Понедельник — выходной. Опять придешь?
   — Если не помешаю...
   Осима прищурившись посмотрел на меня:
   — Конечно, не помешаешь. Библиотеки и устроены для того, чтобы люди в них ходили и читали что им хочется. Обязательно приходи. Кстати, хотел спросить: ты все время такой багаж с собой таскаешь? Не тяжело? Что там у тебя, не золотые монеты, случаем?
   Я залился краской.
   — Да ладно. Это я так. — Осима прижал к правому виску карандаш — тем концом, где ластик. — Ну, пока. До завтра.
   — До свидания, — сказал я.
   Осима помахал в ответ — не рукой, а карандашом.
   
   ***
   
   Я вернулся в Такамацу такой же электричкой. В дешевой забегаловке у вокзала взял куриную котлету и овощной салат. Съел еще две порции риса и запил все это теплым молоком. На случай если ночью вдруг проголодаюсь, купил в круглосуточном магазинчике пару нигири <Лепешки из вареного риса с начинкой>, бутылку минералки и зашагал к своей гостинице. Ни быстро, ни медленно — как обычно люди ходят. Чтобы не привлекать лишнего внимания.
   Выяснилось, что это типичный второразрядный бизнес-отель, хоть и большой. Записываясь у портье, я назвал чужую фамилию, наврал адрес, возраст и оплатил номер за сутки вперед. Волновался немного, но никто на меня подозрительно не посмотрел и не заорал: «Ну что ты врешь? Мы все знаем. Ведь тебе пятнадцать лет! Из дома сбежал?» Все занимались своими делами. Им было не до меня.
   Лифт со зловещим дребезжанием дотянул до шестого этажа. Номер оказался тесным и узким. Неприветливая кровать, жесткая подушка, столик, маленький телевизор, выгоревшие занавески на окнах. Ванная — как стенной шкаф, не больше. Ни шампуня, ни ополаскивателя. Окно упиралось в стену соседнего здания. Вот и весь вид. Зато есть крыша над головой, в кране горячая вода. И на том спасибо. Я бросил рюкзак на пол и плюхнулся на стул, осваиваясь в новом жилище.
   Вот она, свобода! Я закрыл глаза и задумался: что же это такое — быть свободным? Думал-думал, но толком так ни до чего и не додумался. Понял только, что теперь я один на свете. Да еще в незнакомом месте. Как одинокий путешественник, оставшийся без компаса и карты. Это и значит — быть свободным? Даже на такой вопрос у меня не было ответа. Поэтому я решил больше не ломать себе голову.
   Я долго отмокал в ванне, потом старательно чистил зубы. Залез в постель, почитал немного. Надоело — стал смотреть новости по телевизору. Только новости были какие-то дохлые, скучные по сравнению с тем, что произошло со мной за этот день. Я выключил телик и забрался под одеяло. Уже пошел одиннадцатый час. Но сразу заснуть не получилось. Еще бы, первый день на новом месте. Да не простой, а день рождения — все-таки пятнадцать лет. И большую его часть я провел в необыкновенной, замечательной библиотеке. Познакомился с новыми людьми. С Сакурой. Осимой и Саэки-сан. Повезло: с их стороны мне ничего не грозит. Может, это добрый знак и дальше все пойдет хорошо?
   Потом я подумал о нашем доме в Ногата, об отце, который сейчас, наверное, там. Интересно, что он почувствовал, когда увидел, что я исчез? Вздохнул с облегчением? Растерялся? Или вообще ничего не почувствовал? Может, даже не заметил.
   И тут я вспомнил об отцовском мобильнике. Достал его из рюкзака, включил и набрал наш номер в Токио. В трубке тут же раздался сигнал вызова. Есть соединение! Гудок прозвучал неожиданно отчетливо — как будто в соседний номер позвонил, хотя до дома семьсот с лишним километров. Трубка бибикнула еще раз, и я нажал «отбой». Сердце стучало как бешеное и никак не могло успокоиться. Работает! Выходит, отец телефон еще не заблокировал. А может, и не обратил внимания, что трубка из ящика стола пропала. Я снова сунул мобильник в карман рюкзака, выключил ночник у подушки и закрыл глаза. Спал без снов. В самом деле, что-то мне уже давно ничего не снилось.

0

5

Глава 6
   
   — Здравствуйте, — проговорил немолодой мужчина.
   Едва приподняв голову, кот, напуская на себя важность, негромко ответил на приветствие. Кот был старый, большой и черный.
   — Какая замечательная погода.
   — Эге, — выдавил из себя кот.
   — Ни единого облачка.
   — ...Пока.
   — А что, хорошей погоды больше не будет?
   — Испортится ближе к вечеру. Имеются определенные признаки, — заявил кот, лениво потягиваясь. Зажмурился и снова уставился на говорившего.
   Тот смотрел на кота и улыбался. Кот почему-то замялся, а потом, как бы передумав, спросил:
   — Хм... А вы... по-нашему говорить умеете?
   — Да, — будто стесняясь, сказал пожилой господин и в знак уважения снял с головы потертую тирольскую шляпу. — Не всегда и не со всеми котами, но если все нормально, кое-как получается.
   Кот коротко хмыкнул в ответ.
   — Нельзя ли мне присесть? А то Наката столько ходил — устал маленько.
   Кот не спеша поднялся и, шевельнув длинными усами, зевнул так широко, что, казалось, вывернет себе челюсть.
   — Сколько угодно. Садитесь куда хотите. Кто бы возражал.
   — Спасибо, — поблагодарил господин и сел рядом с котом. — С шести утра на ногах.
   — Э-э... Значит, вас зовут Наката?
   — Да. Именно. Наката. А вас как величать?
   — Забыл, — ответил черный кот. — Было у меня какое-то имя, но по жизни можно и без него обойтись. Вот и забыл.
   — Понимаю, понимаю. Если что не нужно, сразу забывается. С Накатой та же история, — почесав в голове, сказал мужчина. — Вы у кого-нибудь живете? У них питание получаете?
   — Раньше так было, а сейчас нет. Захожу изредка кое к кому по соседству подхарчиться...
   Наката кивнул и, помолчав, заявил:
   — А можно вас называть Оцука-сан?
   — Оцука? — Кот удивленно посмотрел на собеседника. — Это еще почему? Почему это я вдруг Оцука?
   — Да нет, вы не подумайте... Наката это так... Просто вдруг в голову пришло. Когда нету имени, тяжело запоминается. Потому такое имя и придумал. Нет, что ни говорите, а с именем все-таки удобнее. Например: такого-то числа такого-то месяца после обеда встретил на пустыре по такому-то адресу кота Оцуку, черной масти... Тогда все понятно даже тем, у кого с головой плохо, вроде Накаты. Так лучше запоминается.
   — Хм-м, — произнес кот. — Ерунда какая-то. Котам это без надобности. Ну, запах или вид — это еще куда ни шло. А это... Нам и без имени хорошо.
   — Наката очень вас понимает. Но ведь, Оцука-сан, у людей все по-другому. Много чего помнить надо, так что без числа или имени никак не обойтись.
   Кот посопел и сказал:
   — Неудобно у вас устроено.
   — Совершенно верно. Очень неудобно, когда много запоминать приходится. Вот и Накате надо помнить, как зовут господина губернатора, номер автобуса... И все же можно звать вас Оцука-сан? Или, может, вам неприятно?
   — Не то чтобы приятно, конечно... Но и особо неприятного тоже нет. Мне все равно. Оцука так Оцука. Хотите так — пожалуйста. Хотя все равно, чужое какое-то имя.
   — Как же вы Накату обрадовали! Огромное вам спасибо, Оцука-сан.
   — А вы хоть и человек, но как-то не так говорите, — заметил Оцука-сан.
   — Да. На это все внимание обращают. Только Наката по-другому не умеет. Он всегда так говорит, потому что у него с головой плохо. Но не с самого рождения. Просто в детстве имелся несчастный случай, и с головой что-то сделалось. Наката даже писать не умеет. Книг и газет тоже не читает.
   — Хвастаться тут, конечно, кечем, но я тоже писать не умею, — признался кот и несколько раз лизнул правую лапу. — Зато голова в порядке и неудобств никаких не чувствую.
   — Вы абсолютно правы, — заявил Наката. — Однако у людей не так: писать не умеешь — значит, плохо соображаешь. Книги-газеты читать не умеешь — то же самое. Так уж заведено. А отец у Накаты — правда, он уже давно умер — большой человек в университете был. Сэнсэй. «Специалист по финансам» называется. А еще у Накаты два младших брата. Очень умные. Один — начальник отдела в этом, как его... «Итотю» <Крупная торговая компания>. Второй в другом важном месте работает. Называется — Министерство внешней торговли и промышленности. Оба живут в больших домах, угря едят. Только Наката слабоумный.
   — Зато вы по-кошачьи разговаривать умеете.
   — Это да, — согласился Наката.
   — Ведь не каждый может.
   — Вы правы.
   — Значит, не скажешь, что голова плохо работает.
   — Да... нет... То есть, Наката плохо в этом разбирается. С детства ему все твердили: слабоумный, слабоумный. Что еще думать остается? Наката, как станция называется, прочитать не умеет, а без этого билет не купишь, на электричку не сядешь. Хотя в автобус можно, если специальный пропуск показать. Инвалидный называется.
   — Хм-м... — бесстрастно промычал кот.
   — Читать-писать не можешь — на работу не устроишься.
   — Как же вы живете?
   — Пособие получаю.
   — Пособие? А это что такое?
   — Это когда господин губернатор деньга платит. А Наката живет в маленькой комнатке. Этот дом в Ногата находится, называется «Сёэйсо». Питание три раза в день.
   — Вроде неплохо устроились... На мой взгляд, конечно.
   — Очень даже неплохо. Вы правы, — сказал Наката. — Есть где от дождя и ветра укрыться. Наката ни в чем не нуждается. А бывает, его просят поискать пропавших кошек. За это спасибо говорят и деньги дают. Только Наката господину губернатору про это не рассказывает. Поэтому прошу вас: не говорите никому. Получится доход выше нормы, и тогда пособие могут отнять. Пусть денег за кошек немного дают, но на них изредка можно угря покушать. Наката любит угрем полакомиться.
   — Я тоже. Пробовал как-то давным-давно, уж и не помню, какой он на вкус.
   — Да-а. Угорь — это вещь. Это что-то особенное. Какой только еды нет на свете, а лучше угря Наката ничего не знает.
   На проходившей у пустыря улице появился парень со здоровым лабрадором на поводке. На голове у пса была повязана красная бандана. Лабрадор покосился на Оцуку-сан и прошел мимо. Наката и кот, не вставая с места, молчали, пока парень с собакой не скрылись с глаз.
   — Вы, стало быть, кошек разыскиваете? — поинтересовался Оцука-сан.
   — Да. Пропавших без вести. Наката немножко по-кошачьи разговаривает, всю округу обойдет, все разузнает, глядишь — и нашел. Наловчился в этом деле, вот его все и просят: найди да найди. Дня свободного нет в последнее время. Правда, Наката далеко ходить не любит, поэтому он решил искать только в Накано. А то еще его самого искать придется.
   — Вы и сейчас кого-то ищете?
   — Да. Годовалую кошечку. Пеструю. По кличке Кунжутка. Вот и фото имеется. — С этими словами Наката извлек из брезентовой сумки на плече сделанную на цветном «ксероксе» фотографию и показал Оцуке-сан. — Вот она. В коричневом ошейнике от блох.
   Оцука-сан, вытянув шею, посмотрел на фотографию и покачал головой.
   — Не-е. Не видал. Я почти всех кошек в округе знаю. А эту... Нет. Не видел, не слышал.
   — Жаль.
   — И давно вы ее ищете?
   — Ну... Сегодня... Раз, два... Третий день.
   Оцука-сан погрузился в раздумье, выйдя из которого заявил:
   — Как вы, наверное, знаете: уж если кошка к чему-то привыкла, она так и живет по правилам и ничего менять не будет, пока не случится что-то такое... серьезное. Ну, там... кошачья любовь или несчастный случай.
   — Да-да. Наката про это знает.
   — Если любовь, так погуляет какое-то время, успокоится и вернется. Знаете ли вы, что такое любовь?
   — Да. То есть сам Наката не пробовал, но общее представление имеет. Это когда внутри пожар.
   — Вот именно. Пожар. — Оцука-сан одухотворенно кивнул. — Но уж если несчастный случай, тогда пиши пропало.
   — Понятно.
   — Случается, любовь так далеко заведет, что и обратной дороги не найдешь.
   — Это точно. С Накатой такое однажды случилось: ушел из Накано, а обратно никак.
   — Со мной тоже бывало несколько раз. Правда, в молодости. — Оцука-сан зажмурился, вспоминая о минувших днях. — Стоит только заблудиться... Такая паника начинается. В глазах темнеет. Ничего не понимаешь. Противное ощущение, я вам скажу. От этой любви одна маята. Ни о чем другом и думать не можешь. Ни о последствиях, ни о чем. Одно слово: любовь. Так как ее зовут, беглянку... кошку-то вашу?
   — Кунжутка ее зовут.
   — Вот-вот. Хотел бы помочь вам ее отыскать. Ведь жила у кого-то, там в ней души не чаяли. Ей всего-то год. Что она о жизни знает? За себя постоять не умеет, еды сама не найдет. Страшное дело. Но, к сожалению, я такой кошки здесь не встречал. Лучше вам ее где-нибудь еще поискать.
   — Вы думаете? Тогда я так и сделаю. Извините, пожалуйста, что Наката помешал вашему обеду. Наката, наверное, еще сюда заглянет, поэтому, будьте добры, скажите, если она у вас появится. Наката вас отблагодарит, чем сможет. Простите, если что не так.
   — Ну что вы. Интересно было поговорить. Заходите еще как-нибудь. В хорошую погоду я чаще всего здесь, на пустыре. А если дождь, то в храме. Там, внизу. Спуститесь по лестнице.
   — Спасибо. Очень приятно было с вами побеседовать, Оцука-сан. Вот вы сказали, что Наката умеет по-вашему говорить, а у него не со всеми так легко получается. Попадаются такие кошки... стоит Накате начать — они сразу страшно пугаются и быстренько убегают, ничего не говоря. Хотя Наката только поздороваться хочет.
   — Всякое бывает. Как среди людей все разные, так и среди кошек.
   — Верно. Наката тоже так считает. На свете разные люди бывают и кошки разные.
   Оцука-сан, потягиваясь, выгнул спину и посмотрел на небо. Пустырь заливало золотом послеполуденное солнце, но у Оцука-сан было неясное предчувствие: пойдет дождь.
   — Вы говорили, что в детстве с вами произошел несчастный случай и с тех пор у вас с головой плохо...
   — Да, говорил. Накате тогда было девять лет.
   — Что же с вами случилось?
   — Это... Совсем памяти нет! Люди говорили, у Накаты почему-то началась лихорадка, и он три недели без сознания был. Пролежал в больнице с такой... «капельница» называется. А когда пришел в себя, все-все позабыл. Папу, маму, как писать, как считать, какие комнаты в доме, где Наката жил. Даже имя свое забыл. Все из головы вылетело. Как пробку из ванны вытащили. Говорят, до того, как с ним это произошло, Наката был очень способный. Отличник. Потом вдруг бух! — упал. Очнулся — с головой что-то сделалось. Мама — хотя она уже давно умерла — так плакала. Потому что у Накаты с головой плохо стало. А папа не плакал, но всегда очень сердился.
   — Зато вы научились с кошками разговаривать. — Научился.
   — Хм-м...
   — А здоровье у Накаты хорошее. Совсем не болеет. Зубы не болят, очки не носит.
   — Насколько я могу судить, голова у вас совсем даже не плохая.
   — Вы так думаете? — Наката в раздумье наклонил голову. — Но ведь Накате давно за шестьдесят перевалило. Столько лет... Он уже привык — что слаб на голову, что никто с ним водиться не хочет. В электричку нельзя? Ничего, и так жить можно. Папа умер — он больше не переживает. Мама умерла — больше не плачет. И вдруг говорят: «Наката! Голова нормальная». Накате от этого, наоборот, только проблемы. Если он больше не слабоумный, господин губернатор может пособие отобрать, в автобус перестанут по пропуску сажать. Вдруг господин губернатор браниться станет, скажет: «Наката! Что это? Ты, значит, не слабоумный?» Что отвечать? Поэтому пусть все будет как есть. Лучше быть слабоумным.
   — Я хочу сказать, что у вас проблемы не из-за слабого ума, — серьезно сказал Оцука-сан.
   — Неужели?
   — А дело в том, по-моему, что ваша тень немного бледновата. Я сразу подумал, как вас увидел. Тень, которая от вас на землю падает, наполовину бледнее, чем от обыкновенных людей.
   — Да.
   — Я как-то видел такого же человека.
   Наката, приоткрыв рот, поглядел на Оцуку-сан.
   — Раньше видел, говорите?.. Человека вроде Накаты?
   — Угу. Поэтому, когда вы заговорили, я не сильно удивился.
   — А когда это было?
   — Очень давно. Я тогда еще молодой был. Ничего не помню: ни лица его, ни имени, ни где это было, ни когда. Как я уже говорил: мы такие вещи не запоминаем.
   — Понял.
   — Так вот, у этого человека половина тени тоже куда-то подевалась. Такая же бледная стала, как у вас.
   — Ага.
   — Вот я и думаю: может, вам лучше не кошек чужих разыскивать, а тень свою всерьез поискать? Пропавшую половину?
   Пока Оцука-сан говорил, Наката растягивал поля своей шляпы.
   — Честно говоря, Наката что-то в этом роде тоже чувствует. То, что тень бледная. Другие не замечают, а он понимает.
   — Вот и хорошо, — сказал кот.
   — Но я уже вам сказал: Наката уже пожилой. Наверное, умрет скоро. Мама уже умерла, папа тоже. Хорошая голова или плохая, писать умеешь или не умеешь, есть тень или нет — все равно. Время приходит — все умирают. Умрут и их сожгут. А пепел положат в могилу в Карасуяме. Это место такое. А в могиле вряд ли можно думать. Не думаешь — значит, ни в чем не сомневаешься. Так что, может, пусть у Накаты все остается как есть. Будь его воля, он бы никогда в жизни из Накано не выходил. Правда, после смерти все равно в Карасуяму придется перебраться.
   — Вы, конечно, что хотите думайте, — сказал кот и опять лизнул лапу. — Но я бы вам посоветовал и о тени немножко позаботиться. Может, ей неловко в таком-то виде. Не хотел бы я быть на ее месте — половинкой...
   — Хорошо, — согласился Наката. — Может быть, вы правы. Наката никогда об этом не думал. Придет домой и хорошенько подумает.
   — Подумайте-подумайте.
   
   ***
   
   Они помолчали. Наконец Наката тихо поднялся со своего места, тщательно стряхнул с брюк прилипшие травинки. Снова водрузил на голову видавшую виды шляпу. Поправил ее, выгнув поля под привычным углом. Повесил на плечо брезентовую сумку.
   — Спасибо вам за все. Ваше мнение, Оцука-сан, для меня очень ценно. Поверьте. Желаю вам доброго здоровья.
   — И вам не хворать.
   Когда Наката ушел, Оцука-сан опять развалился на траве и зажмурился. До того, как набегут облака и пойдет дождь, еще есть время. Ни о чем больше не думая, он тут же задремал.
   
   Глава 7
   
   В семь пятнадцать утра я зашел позавтракать в кафе рядом с холлом гостиницы. Типичный завтрак — тосты, горячее молоко, яичница с ветчиной — был включен в стоимость номера. Мне, конечно, не хватило — бизнес-отельное угощение моментально рассосалось в желудке, будто я вообще ничего не ел. Я инстинктивно оглянулся по сторонам, но по всем признакам на вторую порцию тостов можно было не рассчитывать. Осталось только вздохнуть.
   — Ничего не поделаешь, — слышу я голос Вороны.
   Тут только я замечаю, что он устроился за столиком напротив меня.
   — Все. Условия изменились. Только то, что нравится, больше есть не будешь. Ты же из дома ушел. Вбей себе это в голову. Раньше просыпался утречком, завтракал. Ел, сколько хотел. Теперь такого не будет. Придется довольствоваться тем, что дадут. Я где-то слышал, что размер желудка изменяется в зависимости от объема потребляемой пищи. Сможешь проверить, так ли это на самом деле. И желудок меньше станет. Только не сразу. Выдержишь?
   — Выдержу, — отвечаю я.
   — Надо выдержать, — говорит Ворона. — Ведь ты самый крутой парень в мире. Круче всех пятнадцатилетних.
   Я киваю.
   — Ну? Сколько ты еще будешь в пустую тарелку смотреть? Шевелись! Действуй дальше!
   Ничего не поделаешь. Я поднялся и стал действовать дальше.
   Сначала к портье. Надо об условиях проживания договориться. Наплести, что учусь в частной школе в Токио, скоро оканчиваю. Приехал сюда писать аттестационную работу (в школе, куда я ходил, в выпускных классах действительно была такая система). Езжу заниматься в библиотеку Комура, где есть материалы по моей теме. Работы оказалось больше, чем я думал, поэтому придется пробыть в Хакамаду неделю. А денег в обрез. Нельзя ли платить за номер по специальному дешевому тарифу не трое суток, как положено, когда селишься через Ассоциацию молодых христиан, а все время, что здесь проживу? Оплачивать буду каждый день, за сутки вперед. Можете не беспокоиться.
   Состроив озабоченную и слегка растерянную физиономию и показывая всем видом, какой я воспитанный, я подошел к дежурившей с утра за стойкой девушке и вкратце объяснил ситуацию. Перед ней стоял парень с нормальными, некрашеными волосами, никаких серег в ушах. Чистая белая спортивная рубашка от Ральфа Лорана, плотные кремовые шорты той же фирмы, новые теннисные туфли «Топсайдер». Зубы белые, за версту благоухает шампунем и мылом. Разговаривает вежливо. В таком виде я производил на взрослых хорошее впечатление.
   Девушка молча выслушала меня, чуть заметно усмехаясь и кивая. Небольшого роста, в форменном зеленом блейзере поверх белой блузки, она одна, без помощников, легко и быстро справлялась с обвалом утренних дел, хотя, судя по виду, ей не мешало бы часок-другой вздремнуть. Лет ей было примерно как моей старшей сестре.
   Девушка заявила, что все поняла, но не может ничего мне сказать, поскольку тарифами занимается управляющий.
   Она с ним посоветуется и где-нибудь к обеду будет знать, что он решил. Тон у нее был деловой (но я почувствовал в нем что-то вроде расположения к себе). Она спросила, как меня зовут, в каком номере я остановился, и записала в блокнот. Интересно, получится с ними договориться или кет? Как бы наоборот не вышло. Вдруг скажут: а ну-ка покажи ученический билет! Или домой начнут звонить (телефон, который я им дал, когда въезжал в гостиницу, я, конечно, придумал). И все равно: попробовать стоило, даже несмотря на риск. Денег-то мало.
   В холле мне попались местные «желтые страницы», где я разыскал телефон муниципального спортивного комплекса. Позвонил туда и спросил, какие у них есть тренажеры. Оказалось, все, какие мне нужны. Одно занятие — 600 иен. Выслушав, как можно добраться до комплекса от вокзала, я поблагодарил и повесил трубку.
   Вернувшись в номер, я закинул на плечи рюкзак и вышел на улицу. В принципе, можно было оставить его в гостинице. И деньги тоже — попросить, чтобы положили в сейф. Может, так безопаснее. Но мне хотелось, чтобы все мое оставалось при мне. Уже сросся с этим, что ли?
   С привокзального терминала я поехал на автобусе в спорткомплекс. Волновался, конечно. Это по лицу можно было прочитать — оно как окаменело. А вдруг кто-нибудь возьмет и скажет: «Что это ты тут делаешь, малый? Тоже мне атлет! Спортом явился заниматься. Один, посреди рабочего дня». Все-таки город-то незнакомый. Я пока не разобрался, о чем здесь люди думают. Но никто на меня внимания не обратил. Мне даже стало казаться, что я превратился в человека-невидимку. Войдя в спорткомплекс, я не говоря ни слова заплатил за тренажерный зал, так же молча получил ключ от шкафчика в раздевалке. Переоделся в спортивные трусы, легкую тенниску, и, пока делал упражнения на растяжку мышц, спокойствие постепенно вернулось. Я снова почувствовал себя в своей тарелке. Легкий щелчок — и моя сущность, приобретя очертания, оформилась в единое целое. Вот и прекрасно. Я снова на своем месте. Как обычно.
   Тренировался я по круговой системе. Поставил в плейер Принца и целый час качал мышцы, переходя по заведенному порядку от одного тренажера к другому. Всего их было семь. Я думал, здесь, в провинции, в муниципальном зале будет какое-нибудь старье, но, к моему удивлению, все железки оказались новенькими. От них еще металлом пахло. Первый круг прошел с небольшой нагрузкой, на втором — вес увеличил. Никаких таблиц для записи нагрузок я не вел. Все держал в голове: и вес — чтобы по мне был, — и количество подходов. Пот сразу потек ручьем, пришлось несколько раз восстанавливать жидкостный баланс — пить охлажденную воду из стоявшего в зале специального бака и сосать лимон, купленный по дороге.
   После нескольких таких раундов, выполнив свою норму, я помылся под горячим душем с мылом (его я захватил е собой), вымыл шампунем голову. Особенно я старался держать в чистоте пенис, который только недавно освободился от крайней плоти. Тщательно вымыл под мышками, яички, промежность. Взвесился, убедился в твердости мышц, стоя голышом перед зеркалом. Постирал в раковине пропотевшие трусы и тенниску, выжал как следует и положил в пакет.
   Выйдя из зала, я вернулся на вокзал и зашел во вчерашнюю лапшичную поесть горячего. Ел и глядел в окно. У вокзала суетился народ. Одетые кто во что горазд люди с сумками и портфелями в руках торопливо бежали кто куда, каждый по своим делам. Я долго, не отрываясь, смотрел на них. И вдруг подумал: интересно, а что будет через сто лет?
   Через сто лет все эти люди, включая меня самого, исчезнут с лица земли и превратятся в пыль или прах. От этой мысли мне стало не по себе. Все окружающее стало казаться призрачным видением. Вот сейчас ветер дунет и разнесет во все концы. Разведя руки в стороны, я не сводил глаз с открывшейся передо мной картины. Чего я суечусь? Зачем так отчаянно цепляюсь за эту жизнь?
   Наконец, тряхнув головой, я отвел глаза от привокзальной площади. Что там будет через сто лет? Бог с ним. Надо думать о том, что сейчас. В библиотеке есть книги, которые я должен прочесть, в зале — тренажеры для укрепления мускулатуры. Ничего не поделаешь — приходится заботиться о том, что будет дальше.
   — Давай! Жми! — говорит Ворона. — Ты же у нас самый крутой в мире. Круче всех, кому пятнадцать.
   
   ***
   
   Купив, как в прошлый раз, в привокзальном ларьке бэнто, я сел на электричку и в половине двенадцатого был в библиотеке. За стойкой я опять увидел Осиму — в наглухо застегнутой рубашке из вискозы, белых джинсах и белых теннисных туфлях, он сидел за столом и читал какую-то толстую книгу. Рядом лежал вчерашний (по всей вероятности) длинный желтый карандаш. На лоб падала челка. Когда я вошел, он поднял голову, улыбнулся и взял у меня рюкзак.
   — Ну как? Не вернулся еще в школу?
   — Не вернулся и не вернусь, — честно признался я.
   — Библиотека тоже неплохой вариант, — сказал Осима. Обернувшись, он посмотрел на висевшие у него за спиной часы и вернулся к своей книге.
   В читальном зале я взял «Тысячу и одну ночь» и стал читать дальше. Стоит мне только сесть за книгу и начать перелистывать страницы, как я уже не могу оторваться. В бёртоновское издание входили те же самые истории, что были в книжке для детей, которую я брал в детстве в библиотеке. Однако у Бёртона все было гораздо подробнее. Казалось даже, что это совсем другие сказки. Просто замечательные... Попадались среди них истории совершенно непристойные, даже похабные. Хватало и всякой непонятной мне бессмыслицы. Но в них билась свободная энергия жизни, она выплескивалась за рамки здравого смысла — как джинны, заточенные в волшебную лампу. В этих нелепицах, сочиненных тысячу с лишним лет назад, — больше жизни, чем во всем бесчисленном множестве безликого народа, сновавшего на вокзале. Почему так бывает? Непонятно.
   В час дня я вышел в сад и устроился на веранде со своим бэнто. Только отъел половину, как появился Осима и объявил, что меня вызывают к телефону.
   — К телефону? — Я едва не лишился дара речи. — Меня?
   — Ну, если Кафка Тамура — ты, значит, тебя...
   Я покраснел, поднялся и взял протянутую трубку радиотелефона.
   Оказалось — дежурная из гостиницы. Решила что ли проверить, сижу я в библиотеке или нет? Убедилась, что не соврал, и успокоилась. Это я по голосу понял. Она говорила обо мне с управляющим. Тот сказал, что, хотя раньше у них таких случаев не было, учитывая мою молодость и ситуацию, в порядке исключения мне разрешается еще какое-то время платить за проживание по сниженному тарифу, который действует для Ассоциации молодых христиан. Сейчас спокойный сезон, поэтому администрация может себе позволить гибкий подход в этом вопросе.
   — И еще управляющий сказал, что это очень известная библиотека и чтобы вы времени даром не теряли — занимались как следует, — добавила девушка.
   Вздохнув с облегчением, я поблагодарил ее. Меня просто мутило от своего вранья. А что сделаешь? На что не пойдешь, чтобы выжить. Отключив телефон, я вернул трубку Осиме.
   — Она попросила школьника, который к нам ходит. Вот я и подумал, что тебя, — проговорил он. — Сказала: занимается у вас каждый день с утра до вечера. Ну, ты же в самом деле все читаешь и читаешь...
   — Спасибо, — отозвался я.
   — Кафка Тамура?
   — Такое имя.
   — Странное.
   — Какое есть, — отрезал я.
   — Ты, конечно, Франца Кафку читал?
   Я кивнул.
   — «Замок», «Процесс», «Превращение» и еще эта история о жутком аппарате, на котором людей казнили... «В исправительной колонии», — говорил Осима. — Очень мне нравится этот рассказ. В мире столько писателей, но кроме Кафки никто бы такого не написал.
   — Мне тоже из всех его рассказов этот больше всего нравится.
   — Правда?
   Я снова кивнул.
   — А какое место?
   Я надолго задумался.
   — Кафка вместо того, чтобы наше состояние описывать, больше объясняет, как эта сложная машина устроена. Чисто механически. То есть... — Я снова подумал несколько секунд. — Короче, за счет этого ему так натурально удалось изобразить состояние людей, как никому другому. Хотя он не об этом пишет, а о всяких технических деталях.
   — Все верно, — сказал Осима и положил мне руку на плечо. В этом жесте чувствовалось естественное расположение. — Думаю, с твоим мнением и сам Кафка бы согласился.
   Он ушел обратно в дом и унес с собой телефон. А я остался один на веранде и снова принялся за обед, запивая еду минералкой и наблюдая за птичками — может, теми же самыми, которых видел здесь вчера. Небо затянули тучи — неплотные, но без единого просвета.
   Похоже, мой ответ о Кафке более или менее убедил Осиму. Но то, что я хотел сказать на самом деле, до него наверняка не дошло. Я ведь не просто говорил о рассказе Кафки — не в общем, а об очень конкретной вещи. Этот изощренный, непонятно зачем придуманный аппарат для казни существует на самом деле — в действительности, которая меня окружает. Это не метафора, не притча какая-нибудь. Однако вряд ли Осима или кто другой понял бы меня, сколько бы я ни старался это объяснить.
   Вернувшись в читальню, я устроился на диване и вернулся в мир «Тысячи и одной ночи». Окружающая реальность постепенно исчезала, теряя очертания, словно гаснущий экран в кино. Я остался один и погрузился в мир, затаившийся между страниц. Больше всего на свете я любил это чувство.
   Когда в пять я уходил из библиотеки, Осима сидел за стойкой и читал все ту же книгу. Как всегда, рубашка на нем была без единой складочки, а на лоб свешивалась непослушная челка. Стрелки электрических часов на стене у него за спиной беззвучно скользили по циферблату. Все вокруг Осимы было тихо, безмятежно, аккуратно. Невозможно представить, что такой человек может вспотеть или вдруг начнет икать. Осима поднял голову и передал мне рюкзак. Поднимая его, сморщился: тяжело...
   — Ты сюда из города на электричке добираешься?
   Я кивнул.
   — Вот, держи. Если каждый день собираешься сюда ездить — пригодится. — С этими словами он протянул мне сделанную на половинке листа А4 ксерокопию расписания электричек от Такамацу до станции, где находилась библиотека Комура.
   — Спасибо, — сказал я, забирая листок.
   — Послушай, я не знаю, откуда ты приехал и зачем. Только что же теперь, всю жизнь в гостинице жить собираешься? — спросил Осима, осторожно подбирая слова, и пощупал пальцем острие карандаша. Мог бы и не проверять — карандаш был заточен безупречно.
   Я молчал.
   — Я нос в чужие дела совать не хочу, это так, к слову. Просто нелегко тебе придется. В чужом-то месте... Да и мал ты еще.
   Я кивнул.
   — Ты отсюда еще куда-нибудь собираешься? Или пока здесь будешь?
   — Еще не знаю. Здесь, наверное, пока поживу. Ехать больше некуда, — признался я.
   Мне казалось, что с Осимой можно быть откровенным. Он, во всяком случае, старался войти в мое положение, не читал нравоучений, не навязывался с рассуждениями насчет здравого смысла. Но лишнего болтать я не собирался. Раскрывать перед кем-нибудь душу — не в моем характере.
   — Как ты? Выдержишь один-то? — спросил Осима.
   Я резко мотнул головой:
   — Надеюсь, повезет.
   
   ***
   
   После этого моя жизнь еще семь дней протекала без изменений. Если не считать мелочей. В половине седьмого меня будило радио. Затем — символический завтрак в кафе гостиницы. По ходу дела не забывал махнуть рукой моей знакомой, если она дежурила за стойкой. Девушка, кстати, перекрасилась в каштановый цвет. Она улыбалась, едва заметно наклонив голову, — отвечала на приветствие. Похоже, у нее ко мне возникла симпатия. Впрочем, у меня к ней тоже. А вдруг она моей сестрой окажется, думал я.
   После легкой зарядки в номере я отправлялся в спортзал на «круговую тренировку». Тот же вес, то же количество подходов. Ни больше, ни меньше. Потом душ, где я старательно отмывался до блеска, и на весы — убедиться, что все в норме. Незадолго до полудня садился в электричку и ехал в библиотеку Комура. Когда сдавал там рюкзак и получал его обратно, перекидывался несколькими словами с Осимой. Обед на веранде, чтение: закончив «Тысячу и одну ночь», я взялся за полное собрание сочинений Нацумэ Сосэки <Нацумэ Сосэки (1867-1916)романист, классик японской литературы>. Оставались кое-какие его вещи, которые я еще у него не читал. Уходил из библиотеки в пять. Получалось, что я проводил в спортзале и библиотеке почти целый день, и никто там на меня не обращал внимания, потому что прогуливающие школу мальчишки в такие места не ходят. Ужинал в забегаловке у вокзала. Старался есть побольше овощей. Изредка брал в зеленной лавке какие-нибудь фрукты и ел, очистив кожуру ножом, который стянул из отцовского кабинета. Купленные огурцы и сельдерей мыл в раковине у себя в номере и грыз целиком, макая в майонез. Еще покупал в ближайшем магазине молоко — любил его с разными хлопьями.
   Вернувшись с гостиницу, я садился за стол, делал записи в дневнике, слушал в плейере «Рэдиохед» и, почитав немного, в одиннадцать ложился спать. Иногда перед сном мастурбировал, представляя ту самую девушку у стойки портье. При этом, понятное дело, мысль, что она, быть может, моя сестра, я загонял как можно дальше. Телевизор почти не смотрел, газет не читал.
   Этой жизни — правильной, неприхотливой, обращенной вглубь себя — пришел конец на восьмой день, поздно вечером. Хотя, конечно, рано или поздно это должно было случиться.

0

6

Глава 8
   
   ДОКЛАД СЛУЖБЫ ВОЕННОЙ РАЗВЕДКИ СУХОПУТНЫХ СИЛ США 12 мая 1946 года НАЗВАНИЕ: «Инцидент у горы Рисовая Чашка, 1944 год. Отчет» РЕГИСТРАЦИОННЫЙ НОМЕР:
   PTYX-722-8936745-42216-WWN
   
   Беседа с Сигэнори Цукаяма (52 года), профессором лаборатории психиатрии медицинского факультета Токийского императорского университета, проходила в ставке Верховного главнокомандующего войсками союзников в Токио и длилась около трех часов. Беседа записывалась на магнитофонную ленту. Дополнительный регистрационный номер хранения: PTYX-722-SQ, стр. 267-291. (Примечание: отсутствуют стр. 271 и 278).
   
   Впечатления младшего лейтенанта Роберта О'Коннора, проводившего беседу:
   «Профессор Цукаяма держится с подобающим специалисту спокойствием. В Японии он считается авторитетом в области психиатрии. Опубликовал целый ряд превосходных научных работ. В отличие от многих японцев, избегает туманных выражений. Проводит четкое различие между фактами и предположениями. До войны по профессорскому обмену работал в Стэнфордском университете, довольно свободно говорит по-английски. Видимо, пользуется у людей доверием и расположением».
   
   Мы занимались обследованием этих детей и беседовали с ними по приказу военного командования. Это было в середине ноября 1944 года. Такого рода просьбы или распоряжения поступали к нам от военных только в исключительных случаях. Как вы знаете, у них имелась собственная медицинская служба, довольно крупная. Это вообще самодостаточная организация, для которой главное изначально заключалось в охране секретов. Почти всегда они обходились своими силами и к частнопрактикующим врачам и ученым из негосударственных учреждений не обращались. За исключением тех случаев, когда требовались специальные знания и подготовка.
   Поэтому, услышав об этой истории, я, естественно, предположил, что мы имеем дело именно с таким «особым случаем». Сказать по правде, я не любил работать на военных. Обычно они требовали либо какого-то заключения, которое соответствовало бы их представлениям о той или иной проблеме, либо элементарной эффективности. В логике они слабо разбирались. Однако шла война, и прекословить генералам было невозможно. Ничего не оставалось, как молча делать то, что скажут.
   С большим трудом, под американскими бомбежками, мы кое-как продолжали исследования в университетской лаборатории. Почти всех наших студентов и научных сотрудников забрали в армию, университет опустел. У студентов-психиатров никаких отсрочек от призыва не было. Получив распоряжение военного командования, мы прервали свою работу, сели на первый же поезд и поехали в префектуру Яманаси, в город ***. Нас было трое: я, мой коллега по лаборатории и еще один врач-нейрохирург, который долгое время работал вместе с нами.
   По прибытии на место нас сразу строго предупредили, что мы ни в коем случае не должны разглашать то, что здесь услышим, потому что это — военная тайна. Дальше рассказали, что произошло в начале ноября. Шестнадцать детей на прогулке по горам упали в обморок, а потом сами пришли в себя. Они абсолютно ничего не помнят о том, что с ними было. И один мальчик из этой группы так и не пришел в сознание и лежит в коме в Токио, в армейском госпитале. Осматривавший детей после этого происшествия военный врач дал нам подробные разъяснения о проведенной им терапии. Майор медицинской службы Тояма. Среди военврачей попадается немало людей бюрократического склада, которые не лечат, а только и думают о том, как бы уберечься от неприятностей. К счастью, Тояма оказался практиком, причем превосходным. Мы были совершенно посторонними людьми, однако он не напускал на себя важности, не сторонился нас. Изложил суть дела, все необходимые факты объективно, конкретно и максимально исчерпывающе. Показал все истории болезни. Видно было, что человек первым делом хочет помочь разобраться в случившемся.
   Самое главное, что мы уяснили из материалов, которые передал нам военврач: с медицинской точки зрения , для детей все обошлось без последствий. Проведенные после того случая осмотры и анализы, все без исключения, не показали никаких физических отклонений — ни внешних, ни внутренних. Дети были совершенно здоровы — так же, как до происшествия. В результате более тщательного обследования кое у кого из ребят нашли глистов, но это так... ничего серьезного. Головных или каких-то других болей, позывов к рвоте, потери аппетита, бессонницы, вялости, расстройства желудка, кошмаров во сне и прочих подобных симптомов у них не наблюдалось.
   Но при этом те два часа, что они пролежали без сознания, начисто стерлись из их памяти. Это касалось всех ребят. Никто из них не помнил даже того момента, когда они оказались на земле. Выпало из памяти — и все. Произошла не просто «потеря» памяти, а скорее «провал», «полное выпадение». Это не специальные термины, я сейчас так говорю исключительно для удобства, но между «потерей» и «провалом» разница очень велика. Как бы это проще объяснить... Представьте идущий по рельсам грузовой состав. Груженые чем-то вагоны. Из одного вагона исчезает груз. Такой пустой вагон — это «потеря». А если исчезает не только содержимое вагона, но и сам вагон — тогда это «провал».
   Могли дети надышаться каким-то ядовитым газом? Мы обсудили такую возможность. Военврач Тояма сказал: «Такая версия, естественно, принималась во внимание, поэтому военные и вмешались в это дело. Однако, если сейчас смотреть на вещи реально, это очень маловероятно. Вообще-то это засекреченная тема, и я особенно не могу об этом распространяться...» То, что он нам рассказал, сводится примерно к следующему: «Можно не сомневаться, что в армии под покровом секретности разрабатывается химическое оружие — отравляющие газы и что-то для бактериологической войны. Однако этим в основном занимаются спецподразделения, дислоцирующиеся на материке, в Китае. В самой Японии такие работы не ведутся. Из-за скученности населения и малой территории это слишком опасно. Хранится в стране такое оружие или нет, я вам наверняка не скажу, но гарантирую, что по крайней мере сейчас в Яманаси его нет».
   
   То есть военврач утверждал, что в префектуре Яманаси запасов отравляющих газов и другого специального оружия не было?
   
   Да. Он четко это сказал. Нам ничего не оставалось, кроме как верить его словам, а он производил впечатление человека, которому верить можно. Далее мы пришли к выводу, что версия о том, что газ распылили американцы с «Б-29», маловероятна. Если бы они разработали такое оружие и решили пустить его в ход, то выбрали бы для этого крупный город, чтобы получить максимальный эффект. А сбрасывать что-то с большой высоты на горный район, который от всего далеко... Что получилось? Какой результат? Никак не проверишь. Даже если предположить, что распылили газ слабой концентрации, какой смысл, с военной точки зрения, в отравляющем газе, от которого дети только на два часа потеряли сознание и потом — никаких последствий?
   Насколько мы понимаем, ядовитых газов, которые никак не влияют на человеческий организм, — будь то газы, созданные искусственным путем, или воздух, в который отрава попала из природной среды, — не бывает. Тем более что в данном случае речь идет о детях, которые более чувствительны к таким воздействиям, нежели взрослые, и имеют более слабый иммунитет. Мы обязательно зафиксировали бы следы воздействия на глаза и слизистую оболочку. Возможность пищевого отравления можно исключить по той же причине.
   Таким образом, оставались только проблемы, связанные с психикой или мозговой деятельностью. Предположим, причины происшедшего с детьми имели отношение к психике. Тогда обнаружить какие-либо признаки в плане терапии и хирургии чрезвычайно трудно. Такие признаки неразличимы визуально и не могут быть выражены численными значениями. Нам наконец стало понятно, почему военные привлекли нас к этому делу.
   
   Мы беседовали со всеми ребятами, которые были на горе и потеряли сознание. Поговорили с их классной руководительницей и работавшим в школе врачом. К нам присоединился военврач Тояма. Однако ничего нового эти беседы не дали. Лишь подтвердили то, что рассказал нам военврач. Дети о происшествии совершенно ничего не помнили. Видели высоко в небе что-то блестящее, вроде самолета. Потом поднялись на Рисовую Чашку и начали собирать в лесу грибы. И тут все оборвалось. Очнулись на земле, в окружении встревоженных учителей и полицейских. Чувствовали они себя неплохо, ничего у них не болело. Настроение нормальное. Только в голове легкий туман. Как утром, когда просыпаешься. И больше ничего. Все повторяли одно и то же — слово в слово.
   Закончив опрос детей, мы решили, что скорее всего имеем дело со случаем коллективного гипноза. Судя по симптомам, которые учительница и врач наблюдали у детей, пока те находились в обморочном состоянии, это вполне естественное предположение. Упорядоченное движение глазных яблок, некоторое замедление частоты дыхания и пульса, снижение температуры, провалы в памяти. В общих чертах симптомы совпадают. А то, что классная руководительница не потеряла сознание, можно объяснить тем, что нечто , устроившее сеанс коллективного гипноза, на взрослого человека по какой-то причине не повлияло.
   Определить, что представляет собой это нечто , мы были не в состоянии. Вообще говоря, для коллективного гипноза необходимы две вещи. Во-первых, однородность той или иной группы людей, поставленных в рамки определенной ситуации. И второе — механизм, который приводит все в движение. Нужно, чтобы все члены группы практически одновременно испытали на себе действие этого «спускового крючка». В данном случае его роль мог сыграть блеск, исходивший от того объекта, который ребята видели перед подъемом на гору и приняли за самолет. Зрение каждого из них зафиксировало его в одно и то же время. И через некоторое время начались обмороки. Конечно, это не более чем предположение, ясности в этом деле нет, но могло иметь место и такое, что послужило пусковым механизмом. Я сказал военврачу Тояме, что, возможно, это был «коллективный гипноз», оговорившись, что «это лишь гипотеза». Двое моих коллег в основном со мной согласились. То, с чем мы столкнулись, пусть и не напрямую, но было связано с темой наших исследований.
   «Звучит разумно, — подумав, заметил Тояма. — Хотя это не моя специальность, мне кажется, это наиболее вероятно. Непонятно одно. Что же сняло этот коллективный гипноз? Ведь должен быть какой-то спусковой механизм с обратным знаком».
   Я признался, что не знаю ответа на этот вопрос. На этот счет можно лишь строить гипотезы. Полагаю, что по прошествии определенного времени автоматически включился механизм, прекративший действие гипноза. Я хочу сказать, что в системе, поддерживающей в порядке наш организм, изначально заложен очень большой запас прочности, и даже если временно контроль над ней захватывает какая-то иная, чужая система, через какое-то время организм, скажем так, подает сигнал тревоги и срочно запускает программу, которая должна устранить чужеродные элементы, блокирующие изначальные защитные функции организма — в нашем случае, воздействие гипноза — и депрограммировать их. Может быть, так?
   Я объяснил военврачу Тояме, что за границей к тому времени было зарегистрировано несколько подобных случаев. Точных цифр, к сожалению, привести я не смог, поскольку не имел под рукой материалов. Все эти случаи отнесены к разряду «необъяснимых». Во всех — довольно многочисленные группы детей, одновременный обморок у членов группы, возвращение сознания через несколько часов. И полная потеря памяти на это время.
   То есть случай, о котором идет речь, несомненно, необычен, однако не беспрецедентен. В 1930 году, по-моему, в английском графстве Девоншир, на окраине маленькой деревушки, произошел непонятный случай. Группа школьников, человек тридцать, шла по дороге. Вдруг ни с того ни с сего ребята один за другим без сознания стали падать. Но через некоторое время все очнулись и пешком дошли до школы, как будто ничего не случилось. Их тут же осмотрел врач и не нашел абсолютно ничего необычного с медицинской точки зрения. Что с ними было, никто из детей не помнил.
   Примерно такое же происшествие зарегистрировали в конце прошлого века в Австралии. В пригороде Аделаиды около пятнадцати учениц частной женской школы, от десяти лет и выше, упали в походе в обморок, а потом пришли в себя. Ни травм, ни осложнений. Ничего. Посчитали, что это солнце виновато, хотя все девочки и сознания лишились, и в себя пришли почти одновременно. И никаких симптомов солнечного удара у них не обнаружили. Так этот случай и остался загадкой. Говорят, и день был нежаркий, но другого объяснения не нашли, поэтому и списали все на солнечный удар.
   Происшествия похожи одно на другое: группа детей — мальчики или девочки; место действия — где-то в стороне от школы; все одновременно теряют сознание, почти в одно время приходят в себя и все обходится без последствий. Вот такое сходство. Что касается взрослых, которые оказались в такой ситуации, то некоторые теряли сознание, как и дети, а некоторые — нет. Каждый раз по-разному.
   Были и другие случаи в этом роде, но только два из них, о которых я рассказал, либо четко запротоколированы, что дает основания говорить о данных, имеющих под собой научную основу, либо как-то задокументированы. Но у случившегося в Яманаси есть особенность — один мальчик так и остался под действием гипноза или потери сознания. Естественно, мы решили, что этот паренек — ключ, с помощью которого можно установить, что же все-таки произошло. Закончив работу на месте, мы вернулись в Токио и отправились в армейский госпиталь, куда его положили.
   
   Значит, армия заинтересовалась этим происшествием, так как полагала, что оно может быть вызвано применением отравляющих газов?
   
   Думаю, да. Но если вы хотите получить более точную информацию, лучше, наверное, прямо спросить у военврача Тоямы.
   
   Майор медицинской службы Тояма погиб в марте 1945 года при исполнении служебных обязанностей во время бомбардировки Токио.
   
   Очень жаль. Сколько одаренных людей на этой войне погибло.
   
   Однако военное командование пришло к выводу, что так называемое «химическое оружие» здесь ни при чем. Почему? Пока неясно. Возможно, они посчитали, что это не имеет отношения к ходу военных действий. Как вы думаете?
   
   Пожалуй. Военные к тому времени расследование данного происшествия уже завершили. Но тот мальчик — его звали Наката — все еще лежал без сознания в госпитале. Благодаря военврачу Тояме — он был лично заинтересован в этом деле, а в госпитале с ним считались. Таким образом, мы могли каждый день наведываться в госпиталь, ночевали там посменно и всесторонне обследовали лежавшего на койке мальчика.
   Несмотря на потерю сознания, его организм функционировал совершенно нормально. Ему вводили через капельницу питательный раствор, почки работали исправно. Когда в палате с наступлением ночи гасили свет, он закрывал глаза и погружался в сон. Утром глаза открывал. Не будь мальчишка в бессознательном состоянии, можно было подумать, что он совершенно здоров. Можно сказать, он впал в кому, спал без сновидений. Когда человек видит сон, это можно понять по движению глазных яблок, выражению лица. Сознание реагирует на то, что снится. Более того — у человека учащается пульс. Однако у этого мальчика — Накаты — ничего из этих признаков мы не наблюдали. Частота пульса и дыхания, температура тела были чуть ниже обычного. Зато все эти показатели оставались на удивление стабильными.
   Может быть, мои слова покажутся вам странными, но, глядя на него, возникало ощущение, что перед нами лишь физическое тело, оболочка. Она как бы осталась присматривать за порядком в отсутствие хозяина — постепенно снижала уровень жизнедеятельности организма и поддерживала минимально необходимые жизненные функции. А сам хозяин в это время находился где-то в другом месте и занимался чем-то другим. «Отделение духа от тела», — подумал я. Слышали про такое? Упоминания об этом часто встречаются в японских преданиях. Душа на время покидает тело и улетает куда-то далеко-далеко, за тысячу миль. Сделает там свои дела и возвращается обратно в тело. В «Повести о Гэндзи» <Выдающееся произведение японской литературы, созданное в XI в. фрейлиной императорского двора Мурасаки Сикибу>есть такие персонажи — «живые духи». Это примерно то же самое. Душа может оставлять тело не только когда человек умирает, но и когда он жив, хотя такое даже представить трудно. Или, может быть, такое отношение японцев к духам с древних времен укоренилось в сознании как нечто естественное, от природы. Однако научно доказать это совершенно невозможно. Даже гипотетически говорить об этом неудобно.
   От нас, конечно, хотели, чтобы мы прежде всего вывели мальчика из комы. Привели его в чувство. И мы изо всех сил старались отыскать «контрприводной механизм», с помощью которого могли бы снять гипноз. Все перепробовали. Приглашали к нему родителей, громко звали по имени. Так несколько дней подряд. Но никакой реакции не добились. Использовали все применяемые в гипнозе способы воздействия — подвергали внушению, так и сяк хлопали в ладоши перед лицом мальчика, включали знакомую музыку, зачитывали на ухо отрывки из учебников. Приносили в госпиталь его любимую еду в надежде, что от знакомых запахов он очнется. Принесли из дома кота, в котором он души не чаял. В общем, делали все возможное, чтобы вернуть его к нормальной жизни. И никакого эффекта. Ноль, в буквальном смысле слова.
   Но через две недели, когда мы, исчерпав все средства, выбились из сил и потеряли всякую надежду, мальчик неожиданно пришел с себя. Нашей заслуги в этом не было никакой. Такое впечатление, что пришло время и он просто взял и проснулся.
   
   Тот день чем-то отличался от других?
   
   Ничего заслуживающего особого упоминания не происходило. Все было как обычно. В десять утра медсестра брала у мальчика кровь. Да, вот что... У сестры дрогнула рука, и кровь случайно попала на простыню. Совсем чуть-чуть, несколько капель, и сестра простыню тут же сменила. Вот, пожалуй, и все. А спустя примерно полчаса мальчик открыл глаза. Он вдруг приподнялся на кровати, потянулся и огляделся вокруг. К нему вернулось сознание, и врачи могли бы сказать, что он практически здоров, — во всяком случае, он ни на что не жаловался. Но скоро выяснилось, что он ничего не помнит. Даже своего имени. Ни адреса, ни школы, ни родителей. Совсем ничего. Разучился читать. Не представлял, что находится в Японии, на Земле. Что такое Япония? Что такое Земля? Эти слова для него абсолютно ничего не значили. Парень вернулся в этот мир с абсолютно пустой головой. Как чистый лист бумаги.

0

7

Глава 9
   
   Я очнулся в густых зарослях кустарника — лежа как бревно на сырой земле. Вокруг было темно; ничего не разглядишь.
   Не обращая внимания на уткнувшиеся прямо в лицо колючие ветки, я сделал вдох поглубже. Воздух пропитался запахом ночных растений и земли, к которому примешивался еле заметный аромат собачьего дерьма. Между ветками просвечивало ночное небо. Ни месяца, ни звезд — только небо. Какое-то странное, светлое. На облака, его затянувшие, будто на экран, проецировалось исходящее от земли свечение. Завыла сирена «скорой помощи». Приблизилась, потом начала отдаляться. Прислушавшись, можно было разобрать шуршание автомобильных шин по асфальту. Значит, я где-то в городе.
   Надо как-то собраться. Походить туда-сюда, аккуратно собрать себя по кусочкам, как рассыпавшийся паззл. Такое со мной уже не впервые. Похожее ощущение я испытывал раньше. Когда же? Я старался зацепиться памятью за что-нибудь, но тонкая нить сразу обрывалась. Я закрыл глаза и дал ход времени.
   Время шло, и вдруг я вспомнил: а рюкзак?! Меня охватила легкая паника. Рюкзак...
   Где же он? Ведь в нем всё... Нельзя его терять. Такая темнота, что ничего не видно. Я попробовал встать, но даже не смог опереться — не было сил.
   С трудом удалось приподнять левую руку (почему она такая тяжелая?) и поднести к лицу часы. Напряг зрение. На циферблате светились цифры — 11:26. 11:26 вечера. 28 мая. Я перелистал в уме страницы своего дневника. 28 мая... Порядок! День — по-прежнему тот же самый. Всего несколько часов прошло с тех пор, как я вырубился. Хорошо хоть часов, а не дней. Часа четыре, наверное.
   28 мая... Обыкновенный день. Все, как обычно. Ничего особенного не случилось. Сначала я поехал в спортзал, потом в библиотеку. Поработал на тренажерах по обычной программе, читал на любимом диване Нацумэ Сосэки. Поужинал у вокзала. Точно... Рыбу ел. Кету. Две плошки риса. Мисо <Традиционный японский суп на основе пасты го соевых бобов> и салат. А потом... Потом — не помню.
   Острая боль пронзила левое плечо. Возвращалась чувствительность, а вместе с ней — и боль. Такая, будто я обо что-то сильно ударился. Правой рукой я погладил это место поверх рубашки. Раны вроде нет, опухоли тоже. Под машину я, что ли, попал? Да нет — одежда не порвана и болит только под мышкой. Скорее всего, просто ударился.
   Я заворочался в кустах и стал ощупывать землю, насколько доставали руки. Но касался только веток, согнутых и измочаленных, как душа замученного зверя. Нет рюкзака! Я пошарил в карманах. Бумажник на месте. В нем какие-то деньги, карточка-ключ от гостиничного номера, телефонная карта. Еще кошелечек для мелочи, носовой платок, шариковая ручка. На ощупь, вроде, все при мне. Я был в кремовых шортах из грубой хлопчатой ткани, белой майке с клинообразным вырезом, поверх которой надел рубашку из дангери с длинными рукавами. И в темно-синей куртке. Кепка подевалась куда-то. Из гостиницы я вышел в бейсболке с эмблемой «Нью-Йорк Янкиз», а теперь она исчезла. Наверное, свалилась, или оставил где-нибудь. Ну и ладно. Всегда новую можно купить.
   Наконец я наткнулся на рюкзак. Он стоял у подножия сосны поблизости. Как получилось, что я его там оставил, а сам полез в чащобу и там свалился? И вообще — где я? Память как будто застыла. Хорошо хоть рюкзак нашелся. Я вытащит маленький фонарик и посветил им, проверяя содержимое. Похоже, ничего не пропало. Во всяком случае, конверт со всей моей наличностью — точно. Я с облегчением вздохнул.
   Продравшись через кусты с рюкзаком за спиной, я выбрался на какую-то узкую дорожку. И пошел по ней, освещая путь фонариком, пока не увидел свет. Наверное, какой-то храм. Значит, я потерял сознание в рощице, здесь, на задворках.
   Храмовая территория оказалась довольно приличная. Ртутная лампа на единственном высоком фонаре отбрасывала холодный безразличный свет на святилище, ящик для пожертвований и эма <Таблички (обычно — с изображением лошади), которые японцы часто приносят в храм в знак того, что хотят дать какой-то обет>. Моя тень причудливо растянулась по гравию. Я запомнил название храма, которое прочитал на доске объявлений. Вокруг — ни души. Немного впереди стоял туалет. Я заглянул — более-менее чисто. Снял рюкзак, умылся под краном и посмотрел на себя в тусклое зеркало над раковиной. Я, конечно, догадывался, какой у меня может быть вид, но то, что увидел, превзошло все ожидания. Мертвенно-бледные щеки ввалились, затылок в грязи, волосы дыбом.
   Я заметил, что на груди белой майки налипло что-то черное, по форме — вроде большой бабочки с раскрытыми крыльями. Попробовал счистить — не вышло. Что-то непонятное, клейкое. Чтобы успокоиться, я нарочно тянул время.
   Потом снял рубашку, стянул через голову майку. В мерцающем свете люминесцентной лампы стало понятно: это темно-красное кровавое пятно. Кровь свежая, еще не засохла. Довольно много. Я наклонил голову и понюхал пятно. Никакого запаха. Брызги крови — совсем немного — оказались и на рубашке, которую я надевал на майку. На темно-синей рубашке кровь была не так заметна. А на белой майке — такая яркая, свежая.
   Я попробовал постирать майку в раковине. Кровь смешалась с водой, и белый фаянс умывальника стал ярко-красным. Но сколько я ни тер ткань, следы крови не смывались. Хотел было засунуть майку в ближайшую урну, но передумал. Уж если выбрасывать, то где-нибудь в другом месте. Я как следует выжал ее, положил в целлофановый пакет и запихал в рюкзак. Смочил и пригладил волосы. Достал из сумочки с умывальными принадлежностями мыло и принялся мыть руки — они все еще мелко дрожали. Я делал это тщательно, долго тер между пальцами. Кровь была везде, даже под когтями. Намочил полотенце и стер с груди кровь, просочившуюся сквозь рубашку. Потом надел ее, застегнул до самой шеи пуговицы, заправил в шорты. Надо хоть как-то привести себя в порядок, чтобы не привлекать внимания.
   Но испуг все не проходил. Зубы так и стучали, и я ничего не мог с этим поделать. Вытянул руки перед собой — дрожь не унималась. Руки были как чужие. Жили словно бы сами по себе. Кожа на ладонях так горела, будто я схватился за раскаленный железный лом.
   Опершись обеими руками о края раковины, я с силой прижался головой к зеркалу. Хотелось плакать. Хотя плачь не плачь — кто придет на помощь? Кто...
   
   ***
   
   Ого! Откуда столько крови? Что ты натворил? Но ведь ты не помнишь ничего. Совершенно. А сам цел, ни царапинки. Только синяк на левом плече. Но это разве боль? Пустяки! Значит, кровь не твоя. Чужая.
   В любом случае, тебе здесь больше оставаться нельзя. Наткнешься в таком месте на полицейский патруль, да еще весь в крови, всё — спектаклю конец. Идти прямо в гостиницу? Тоже вопрос. А вдруг там тебя кто-нибудь ждет? Осторожность — прежде всего. Может быть, сам того не зная, ты оказался замешан в каком-нибудь преступлении. Может, ты это самое преступление и совершил.
   Хорошо еще, что все вещи при тебе. Ты всегда таскал с собой тяжеленный рюкзак со всем своим добром. И в результате оказался прав. Так что особо можно не беспокоиться. Нечего бояться. Обойдется как-нибудь. Ведь ты же самый крутой парень в мире. Среди пятнадцатилетних — круче всех. Побольше уверенности! Дыши спокойно, пораскинь мозгами как следует. И все будет в порядке. Но надо быть очень осторожным. Пролилась чья-то кровь. Настоящая. Много крови. Вдруг тебя сейчас кто-нибудь по-серьезному ищет?
   Так что давай, шевелись. Других вариантов у тебя нет. И идти больше тебе некуда. Только туда. Ты сам должен знать, куда.
   
   ***
   
   Я сделал глубокий вдох, чтобы дыхание выровнялось, и с рюкзаком за плечами вышел из туалета. Ртутная лампа освещала гравий, он шуршал у меня под ногами. Я шел и изо все сил старался расшевелить свои мозги. Нажимаю переключатель, кручу ручку — голова вот-вот должна заработать. Бесполезно. Аккумулятор сел, с таким мотор не заведешь. Нужно теплое надежное место. Чтобы отлежаться там какое-то время, разобраться что к чему. Но где такое место найти? Библиотека! Библиотека Комура. Но она откроется только завтра, не раньше одиннадцати, а до этого еще столько времени! И надо его где-то провести.
   Кроме библиотеки Комура больше ничего в голову не приходило. Выбрав уголок, где меня бы никто не увидел, я присел и вытащил из кармана рюкзака мобильник. Он по-прежнему работал. Я достал из кошелька листок с телефоном Сакуры и стал набирать. Пальцы еще не слушались — я несколько раз сбивался, пока, наконец, не справился с ее длинным номером. К счастью, телефон не на автоответчике. После двенадцатого гудка она взяла трубку. Я назвал себя.
   — Послушай, — пробурчала она недовольно. — Сколько сейчас времени, как ты думаешь? Мне завтра вставать рано.
   — Я знаю, что не вовремя, — сказал я, понимая, что хриплю как несмазанная телега. — Но тут такое дело... По-моему, я серьезно влип, а посоветоваться, кроме тебя, не с кем.
   Сакура ответила не сразу. Казалось, она прислушивается к моему голосу, как бы оценивает его на вес.
   — Это... что-нибудь серьезное?
   — Кто его знает? Хотя, похоже, дело плохо. Может, ты чем-нибудь поможешь. Один раз всего. Больше постараюсь тебя не доставать.
   Сакура на минутку задумалась. Не колебалась, нет. Просто задумалась.
   — Ты сейчас где?
   Я сказал, как называется храм. Она о таком не слышала.
   — Это в городе? В Такамацу?
   — Точно не знаю, но вроде в городе.
   — Ну ты даешь! Заблудился что ли? — изумилась она.
   — Долгая история.
   Сакура вздохнула.
   — Тогда бери такси и дуй к «Лоусону». Квартал **, блок второй, на углу. «Лоусон», магазин круглосуточный. Там здоровая вывеска, так что сразу увидишь. Деньги-то на такси есть?
   — Есть, — отозвался я.
   — И то хорошо, — сказала она и отключилась.
   
   ***
   
   Миновав ворота храма, я вышел на широкую улицу и стал ловить такси. Машина подкатила сразу. Я спросил водителя, знает ли он «Лоусон» на углу квартала **, блок два. Он сказал, что знает. Далеко до него? Да нет. В пределах тысячи иен.
   Такси остановилось у «Лоусона», я расплатился. Дрожь в руках никак не унималась. Закинул рюкзак за спину и вошел в магазин. Я приехал слишком быстро — Сакуры еще не было. Купив маленькую упаковку молока, я разогрел его в микроволновке и не спеша стал пить. Теплое молоко прошло по горлу, попало в желудок. Стало немного спокойнее. Продавец покосился на мой рюкзак — боялся, видно, как бы я чего не стянул. Больше никто на меня внимания не обратил. Прикинувшись, что выбираю журналы на полке, я посмотрел на свое отражение в стекле. С волосами я все же не справился — они так и торчали в разные стороны, зато кровь на рубашке почта не заметна, далее если приглядываться. Подумаешь, грязная рубашка! Только и всего. Оставалось только унять дрожь в теле.
   Минут через десять появилась Сакура. Был уже почти час ночи. Серая водолазка, линялые джинсы. Волосы на затылке собраны в пучок, на голове синяя кепка с лейблом «New Balance» <Новое равновесие (англ)>. Я взглянул на девушку, и зубы наконец перестали выбивать мелкую дрожь. Сакура подошла, посмотрела на меня так, будто заглядывала в пасть собаке и, ничего не говоря, как-то хмыкнула — со вздохом. Потом два раза несильно хлопнула меня по заду: «Пошли».
   От «Лоусона» до ее дома надо было пройти два квартала. Жила она в маленьком двухэтажном бараке. Поднявшись по лестнице, Сакура достала из кармана ключ и отперла зеленую филенчатую дверь. За ней оказались две комнатки, маленькая кухня и ванная. Тонкие стены, вызывающе скрипят полы. Свет проникал в эту квартирку только на исходе дня, когда невыносимо жарило заходящее солнце. Кто-то из соседей спускал воду в туалете, где-то хрустнула полка. Зато, по крайней мере, было видно, что здесь кто-то живет. Гора тарелок в раковине, пустая пластиковая бутылочка, раскрытый журнал, отцветший тюльпан в горшке, на дверце холодильника — приклеенный скотчем список того, что нужно купить, чулки на спинке стула, развернутая на столе газета с телепрограммой, пепельница и длинная тонкая пачка «Вирджиния слимз», несколько окурков. Как ни странно, картина подействовала на меня успокаивающе.
   — Это подружкина квартира, — объяснила Сакура. — Когда-то мы с ней в Токио в одном косметическом салоне работали. Но так получилось, что в прошлом году она вернулась к себе, в Такамацу. Теперь вот попутешествовать захотела — собралась на месяц в Индию, а меня попросила пожить у нее, присмотреть за квартирой. Я еще и на работе ее замещаю. В салоне. Здорово на время из Токио уехать. Для смены настроения. Подружка у меня такая... «нью-эйджевая». Сомневаюсь, что она через месяц вернется. Все-таки Индия...
   Сакура усадила меня за обеденный стол и вынула из холодильника банку пепси-колы. Стакана не дала. Вообще-то я колу не пью. В ней чересчур много сахара, на зубы плохо влияет. Но в горле у меня так пересохло, что я залпом выпил всю банку.
   — Может, ты есть хочешь? Правда, у меня, кроме лапши, больше ничего. Если хочешь...
   Я сказал, что не голоден.
   — Ну и видок у тебя, однако. Знаешь?
   Я кивнул.
   — Что случилось-то?
   — Сам не знаю.
   — Что случилось, ты не знаешь. Где находишься — не знаешь. Объяснять — долгая история. — Она говорила так, словно хотела удостовериться в фактах. — Но зато ты серьезно влип. Так?
   — Еще как, — подтвердил я и подумал: как бы ей получше объяснить, что я действительно по-крупному влип?
   Какое-то время мы молчали. Сакура, нахмурив брови, не сводила с меня глаз.
   — Значит, в Такамацу у тебя никаких родственников? И на самом деле ты просто из дома сбежал. Так?
   Я снова кивнул.
   — Когда мне было примерно сколько тебе, я тоже как-то удрала из дома. Так что я тебя понимаю. Потому и дала номер мобильника, когда мы разбежались. Подумала: вдруг пригодится.
   — Спасибо, — сказал я.
   — Я тогда жила в Исикаве. Это в префектуре Тиба. С предками ругалась все время, школа доставала. Ну и взяла без спроса деньги и укатила далеко-далеко. В шестнадцать лет. Аж до Абасири <Город на самом северном острове Японии — Хоккайдо> добралась. Заявилась там на одну ферму посимпатичнее и попросила взять меня на работу. Все буду делать, говорю, работать буду как зверь. И платить не надо мне. Крыша над головой и еда — больше ничего не нужно. Меня так душевно приняли, чаем стали поить, а потом хозяйка говорит: посиди-ка немного. Пока я, как дурочка, сидела, приехали полицейские на патрульной машине и отправили меня домой. Видать, им не впервой. Вот тогда я и призадумалась: нужна ведь какая-то работа, а то ни с чем останешься. Поэтому я бросила школу, поступила в колледж, выучилась на парикмахера. — Она растянула губы в улыбке. — Правильно я сделала?
   Я согласился.
   — Ну, может, расскажешь обо всем с самого начала? — С этими словами Сакура достала из пачки «Вирджиния слимз» сигарету, чиркнула спичкой и закурила. — Все равно сегодня толком поспать не удастся, так что давай, вещай.
   Я выложил ей все с самого начала. С того, как уехал из дома. Но о Пророчестве, конечно, промолчал. Ведь о таком не каждому расскажешь.
   
   Глава 10
   
   — Ну как? Вы позволите Накате называть вас Кавамурой? — повторил свой вопрос Наката, обращаясь к полосатому палевому коту. Он произносил слова четко, стараясь, чтобы речь звучала как можно разборчивее.
   Кот сказал, что вроде бы видел поблизости Кунжутку — ту самую кошку, пеструю, годовалую. Но у него, во всяком случае с точки зрения Накаты, была странная манера говорить. Да и толком кот, похоже, так и не понял, чего от него добиваются. Разговор явно не клеился, получался какой-то бессмысленный.
   — Ну это ничего. Голова большая.
   — Извините. Наката не совсем понимает, что вы имеете в виду. Простите, пожалуйста, но у Накаты с головой не все в порядке.
   — Только скумбрия.
   — Может, вы скумбрию покушать хотите?
   — Нет. Где взять?
   Наката никогда не думал, что сможет без труда объясняться с котами. Что ни говори, а это не шутка — найти общий язык коту и человеку. Начать с того, что кое-какие проблемы были у самого Накаты, когда он говорил — хоть с человеком, хоть с котом. На прошлой неделе с Оцукой прошло гладко, но это скорее исключение, а большей частью даже на обмен самыми простыми фразами уходила уйма времени. Бывало и совсем тяжко: вроде того, когда стоят двое на разных берегах реки, ветер жутко воет, а они друг до друга докричаться пытаются. С этим котом как раз такой случай вышел.
   Коты попадаются самые разные, но непонятно, почему именно с палевыми полосатиками чаще всего никак не получается настроиться на одну волну. С чернышами обычно все нормально. Легче всего с сиамцами, но, к сожалению, на улице их нечасто встретишь. Сиамцев в основном хозяева берегут, держат дома. Так что среди бродячих котов почему-то больше всего палевых в полоску.
   Но Кавамуру Наката не понимал совершенно. Говорил тот неразборчиво; бессмысленные, бессвязные слова никак не складывались в предложения. Не говорил, а будто загадки загадывал. Однако Наката был очень терпелив, да и времени у него сколько хочешь. Раз за разом он повторял одно и то же и слышал в ответ такой же однообразный рефрен. Они уже с час сидели на бордюре в маленьком детском парке, зажатом меж домами, но беседа с мертвой точки почти не сдвинулась.
   — Кавамура — просто имя. Не придавайте значения. Наката, чтобы лучше запомнить, дает всем котам имена. Никакого беспокойства, Кавамура-сан. Разрешите вас так называть.
   В ответ на это Кавамура забормотал что-то непонятное. Осознав, что сам он не остановится, Наката решительно перешел к следующему этапу — еще раз показал Кавамуре фотографию Кунжутки.
   — Кавамура-сан! Это — Кунжутка. Кошечка, которую ищет Наката. Ей один год. Пестренькая. Жила у господина Коидзуми по адресу: Ногата, 3-й квартал, но недавно пропала. Жена господина Коидзуми оставила открытым окно, она в щель и выскочила. Можно спросить еще раз: вы эту кошечку не видели?
   Кавамура снова посмотрел на фото и кивнул:
   — Куамура. Со скумбрией плохо. Тогда искать.
   — Извините. Наката уже говорил: у него с головой совсем нехорошо. Я не очень понимаю, что вы говорите. Не могли бы повторить еще раз?
   — Куамура. Здоровая скумбрия. Трудно искать.
   — Скумбрия, о которой вы говорите, — это такая рыба?
   — Скумбрия здоровая. Помоги. Куамура.
   Погладив ладонью коротко остриженные волосы, в которых начала пробиваться седина, Наката задумался. Как выбраться из тупика с этой загадочной скумбрией? Но сколько он ни ломал голову, все без толку. Совершенно не за что ухватиться. Наката вообще был не силен в логическом мышлении. Тем временем Кавамура, подняв заднюю лапу, самозабвенно чесал ею под подбородком, будто ничего больше его не касалось.
   В этот миг за спиной Накаты послышался чей-то тихий голос, похожий на смех. Обернувшись, он увидел красивую, складную сиамскую кошку. Она сидела на низком заборе, сложенном из блоков, и, прищурившись, смотрела на них.
   — Извините. Господин Наката? — спросила она мягко.
   — Да, это я. Наката. Здравствуйте.
   — Здравствуйте, — проговорила кошка.
   — Жаль, небо сегодня с утра хмурится, но, может, без дождя обойдется, — сказал Наката.
   — Хорошо, если так.
   Кошка приближалась к середине своего кошачьего века. Она горделиво выставила хвост трубой; шею украшал ошейник, на котором была закреплена бирка с ее кличкой. Симпатичная мордочка, ни капли лишнего жира.
   — Зовите меня Мими. Мими из «Богемы». В арии так и поется: «Меня зовут Мими...» — Да... — отозвался Наката.
   — У Пуччини есть такая опера. Мои хозяева очень любят оперу, — продолжала Мими, приветливо улыбаясь. — Сама бы сейчас что-нибудь с удовольствием спела, жаль вот не умею.
   — Для меня большое счастье встретиться с вами, Мими-сан.
   — Для меня тоже, Наката-сан.
   — Вы тут неподалеку живете?
   — Да. Отсюда видно. Вон в том двухэтажном доме. Наша фамилия Танабэ. Видите? Там, где за воротами кремовая «БМВ-530».
   — Да-да. — Наката не очень понимал, что такое «БМВ», но действительно видел какую-то машину кремового цвета. Наверное, это «БМВ» и есть, подумал он.
   — Послушайте меня, Наката-сан. Я кошка самостоятельная, с характером, поэтому лишнего говорить не люблю. Однако я вам скажу: этот парень... ну, Кавамура-сан, как вы его называете, — по правде говоря, давно уже немного не в себе. Когда он был котенком, на него один мальчишка, из местных, велосипедом наехал. Вернее, сбил. И он со всей силы о бетонную стенку головой ударился. Прямо об угол. С тех пор он ни объяснить, ни сказать толком ничего не может. Так что вы, Наката-сан, несмотря на все ваше терпение, ничего от него не добьетесь. Я за вами уже порядочно наблюдаю, вот и не стерпела и влезла не в свое дело.
   — Что вы, что вы! Не волнуйтесь, пожалуйста. Большое спасибо за то, что вы рассказали. Наката — такой же, как Кавамура-сан. У Накаты тоже голова плохо работает. Если бы ему все не помогали, он бы плохо жил. Поэтому господин губернатор каждый месяц дает Накате пособие. И вам, Мими-сан, спасибо за совет.
   — Вы ведь кошку разыскиваете? — говорила Мими. — Не подумайте, что я подслушивала. Просто дремала здесь и случайно услышала, как вы разговаривали. Как вы ее называли? Кунжутка?
   — Совершенно верно.
   — И что же? Этот Кавамура-сан ее видел?
   — Да. Он сначала так сказал. Но потом голова у Накаты совсем перестала понимать, о чем он говорит. И теперь Наката не знает, что делать.
   — Наката-сан, а что если я попробую с ним поговорить? Мне кажется, кошке с котом легче договориться. Я уже немного привыкла к тому, как этот чудак изъясняется. Поэтому я буду его слушать и суть вам передавать. Согласны?
   — Конечно. Вы так Накату выручите!
   Коротко кивнув, Мими с грацией балерины проворно спустилась с забора. Задрав кверху свой прямой, как древка флага, черный хвост, она не торопясь подошла к Кавамуре и села рядом. Кавамура-сан тут же повел носом и потянулся вперед, собираясь понюхать у нее под хвостом, но Мими тут же заехала ему лапой по морде. От такого обхождения кот впал в ступор. Мими, не теряя времени даром, добавила ему по носу.
   — Слушай тихо, что я скажу, мудила вонючий! — страшным голосом закричала она. — Если на него не наорать как следует, толку не будет, — словно оправдываясь, проговорила Мими, повернувшись к Накате. — Он расслабится и начнет всякую чушь молоть. Хотя сам-то ни в чем не виноват, бедняга. Но по-другому с ним нельзя.
   — Конечно, конечно, — согласился ничего не понимавший Наката.
   Кошка и кот начали выяснять отношения. О чем они говорили — быстро и тихо, — Наката разобрать не сумел. Мими резким тоном вела допрос, Кавамура робко отвечал. Стоило чуть замяться с ответом, следовало наказание — шлепок лапой. До чего толковая кошка оказалась! И образованная в придачу. Наката столько кошек на своем веку повидал, но чтобы в машинах разбиралась и оперу слушала — таких еще не встречал. Он восхищенно наблюдал, как Мими, не снижая темпа, вытрясала из Кавамуры самое главное. Допрос закончился словами:
   — Все, хватит! Вали отсюда.
   Кавамуре оставалось только удалиться, что он с унылым видом и сделал. Дружелюбная Мими устроилась у Накаты на коленях.
   — Ну, кое-что выяснилось.
   — Большое вам спасибо, — сказал Наката.
   — Вроде бы этот тип... Кавамура-сан — действительно видел вашу пеструю Кунжутку вон в тех кустах. Там пустырь, на нем собирались дом строить. Раньше какая-то автомобильная фирма держала там склад запчастей. Потом участок купила фирма по торговле недвижимостью и захотела построить на нем высотку с дорогими квартирами, но местное население взбунтовалось. Пошли всякие иски, и стройку так и не начали. Последнее время такое часто бывает. Там уже все травой заросло, люди туда не ходят, теперь на этом пустыре бродячие кошки по своим делам собираются. Я тоже туда почти не хожу — у меня вообще мало знакомых, да и блох там можно подцепить или еще какую-нибудь заразу. Беда с этими блохами — если заведутся, потом никак не избавишься. Все равно что плохая привычка.
   — Да... — согласился Наката.
   — Та пестрая кошка, что у вас на фотографии: с ошейником от блох, молоденькая, симпатичная. Робкая такая. Говорить толком не умеет. Сразу видно — домашняя, жизни не знает, вот и заблудилась.
   — И когда же он ее видел?
   — Последний раз — дня три-четыре назад. У него же мозги набекрень — точно не помнит. Но он сказал: на следующий день после того, как шел дождь. Значит, скорее всего, это было в понедельник. Именно! В воскресенье такой дождик лил!
   — Да-да. Наката тоже помнит, что шел дождь. День не помнит, а дождь помнит. И что же? Больше он ее не видел?
   — С тех пор больше не видел. Похоже, и другие местные кошки вашу пеструю не видели. Они все бестолковые, но я его прижала как следует, чтобы точно убедиться. Так что, думаю, ошибки быть не должно.
   — Большое вам спасибо.
   — Ну что вы, какие пустяки. Я обычно только с соседскими кошками и общаюсь. Никчемная публика. Какой с ними может быть разговор! С ума сойти можно. Поэтому с разумным человеком поговорить — это для меня все равно что окно в мир.
   — Да что вы говорите! — сказал Наката. — Только Наката вот чего не понимает: Кавамура-сан все про какую-то скумбрию толковал. Это он что, про рыбу?
   Мими грациозно подняла переднюю лапу и, поглядев на розовую подушечку, хихикнула.
   — Да какой у него лексикон... Курам на смех.
   — Лексикон?
   — Ну, слов он знает мало, — вежливо поправилась Мими. — Для него все вкусное, что ни возьми, — это скумбрия. Он считает, что скумбрия — самая классная еда в мире. А что есть еще окунь, камбала или желтохвост, он об этом и понятия не имеет.
   Наката закашлялся:
   — Сказать по правде, Наката тоже скумбрию обожает. Ну и угря, конечно.
   — И я угря люблю. Хотя все время есть бы не стала.
   — Совершенно с вами согласен. Я тоже все время не стал бы их есть.
   Наката и Мими умолкли и глубоко задумались, рисуя в воображении каждый своего угря. Время бежало, а они все мечтали и мечтали, и ничего больше не шло им голову.
   — Так вот, этот балбес, — вдруг, словно очнувшись, снова заговорила Мими, — хотел сказать, что вскоре после того, как соседские кошки облюбовали этот пустырь, там стал часто появляться плохой человек. Он их там ловит. Наши кошки думают, что, наверное, этот самый тип и поймал вашу Кунжутку. Ловит так. Приманит чем-нибудь вкусненьким, хвать! — и в мешок. Он с собой большущий мешок носит. Здорово наловчился — голодная, наивная кошка сразу попадется. Говорят, даже бродячих несколько штук уволок, уж на что осторожные. Настоящий монстр! Для кошки самое страшное — в мешок попасть.
   — Ой-ой-ой! — проговорил Наката и снова погладил свою побитую сединой голову. — Значит, поймает кошку и что потом?
   — Это мне не известно. Говорят, в старину из кошек сямисэны <Японский струнный музыкальный инструмент> делали. Но сейчас сямисэны не так популярны, и в последнее время их вроде бы в основном из пластмассы изготовляют. А еще в некоторых странах кошек до сих пор едят. Слава богу, в Японии это не принято. Так что эти две возможности, наверное, можно исключить. Что еще может быть? Некоторые люди много кошек изводят на опыты научные. И такие, оказывается, бывают. Одну мою знакомую в Токийском университете так загубили. Эксперимент проводили, по психологии. История — просто ужас. Рассказывать не буду — длинно получится. Потом еще есть такие... извращенцы, не так много, правда. Любят кошек мучить. Так, без причины. Поймают, к примеру, кошку и хвост ей ножницами отрежут.
   — Ох! Отрежут и что делают?
   — Ничего. Просто, чтобы больно было, поиздеваться. Они от этого удовольствие получают. Бывают же такие люди! С отклонениями!
   Наката попробовал обдумать услышанное, но так и не смог понять, что за удовольствие — резать кошкам хвосты.
   — Выходит, Кунжутку мог забрать такой человек — с отклонениями , да? — спросил Наката.
   Мими распушила длинные белые усы и насупилась.
   — Мог. Не хотелось бы так думать и представить страшно, но такую возможность исключать нельзя. Наката-сан, я не так долго живу на свете, но несколько раз такие ужасы видела, что и вообразить нельзя. Многие думают, что кошки только целыми днями греются на солнце и больше ничего не делают. Живут без забот. А на самом деле наша жизнь вовсе не такая безоблачная. Кошки — маленькие, слабые, ранимые существа. У нас нет ни панциря, как у черепах, ни крыльев, как у птиц. Мы в землю, как кроты, не зарываемся, как хамелеоны, окраску не меняем. Да разве кто знает, как кошкам каждый день достается, сколько их страдает, как бесполезно они свою жизнь проживают! Вот я случайно оказалась у Танабэ. Добрые люди, дети меня любят, балуют. Живу, надо сказать спасибо, ни в чем не нуждаясь. И все равно кое-какие проблемы есть. А что же говорить о бездомных? Как они-то мучаются!
   — Какая вы умная, Мими-сан, — проговорил Наката в восхищении от красноречия сиамки.
   — Ну что вы! — Мими смущенно сощурилась. — Лежишь себе дома, от нечего делать смотришь телик — вот и нахваталась всякой ерунды. А вы телевизор смотрите, Наката-сан?
   — Нет. В телевизоре так быстро говорят — Наката не успевает. У Накаты голова не в порядке, он даже читать не может. А значит, и телевизор ему не понять. Радио иногда слушает, но там тоже быстро говорят, и Наката устает. Накате куда приятнее на свежем воздухе с кошечками беседовать.
   — Да что вы говорите! — удивилась Мими.
   — Именно так, — сказал Наката.
   — Только бы с Кунжуткой ничего не случилось.
   — Мими, Наката хочет немножко последить за этим пустырем.
   — Если верить нашему котяре, этот тип высокий, носит чудную шляпу и сапоги. Ходит очень быстро. Вид у него такой странный, что вы его сразу узнаете. Кошки, что собираются на пустыре, стоит им только его увидеть — разбегаются как тараканы. А вот новенькие, которые ничего не знают...
   Наката внимательно слушал и раскладывал информацию по полочкам в голове, чтобы ничего не забыть. Высокий, носит чудную шляпу и сапоги.
   — Рада вам помочь.
   — Огромное спасибо. Если бы вы не оказались столь любезны и не окликнули нас, Наката, должно быть, до сих пор топтался бы на месте вокруг этой скумбрии. Благодарю вас.
   — Знаете, что я думаю? — спросила Мими и, слегка нахмурив брови, взглянула на Накату. — Этот тип опасен. Очень . Опаснее, чем вы себе представляете. Я бы на вашем месте и близко к пустырю не подходила. Но вы же не кошка, а человек, да и работа у вас такая — не отвертишься. И все-таки будьте очень осторожны. Пожалуйста.
   — Спасибо. Постараюсь.
   — Наката-сан, мир вокруг нас ужасно груб и полон насилия, от которого никому не укрыться. Не забывайте об этом ни в коем случае. Осторожность — дело не лишнее. Никому не помешает — ни кошкам, ни людям.
   — Хорошо. Я это запомню, — сказал Наката.
   Ему, однако, было трудно понять, где в этом мире водится «насилие» и как оно действует. Многое в жизни оставалось за пределами его понимания. Там же нашлось место и всему, что связано с этим словом.
   
   ***
   
   Расставшись с Мими, Наката направился к пустырю, который она ему показала. Размером с небольшой стадион, он был обнесен высоким забором, сбитым из листов фанеры, а на нем — табличка с надписью: «Вход на стройплощадку без разрешения запрещен». (Наката, конечно, был не в состоянии ее прочесть.) Хотя на воротах висел тяжелый замок, обойдя площадку сзади, можно было без труда пролезть внутрь через дыру — кто-то выломал там кусок фанеры.
   Стоявшие там раньше складские помещения снесли подчистую, но участок не разровняли, бросили, и он зарос зеленью. В высоченном золотарнике, над макушками которого танцевали несколько бабочек, мог бы с головой укрыться ребенок. Насыпанные тут и там кучи земли прибило дождями, и они превратились в холмики. В самом деле — настоящее раздолье для кошек. Людей нет, всякая мелкая живность водится, укромных уголков — сколько душе угодно.
   Кавамуры на пустыре видно не было. Наката заметил лишь двух ободранных худых кошек, приветливо поздоровался, но те холодно покосились на него и, ничего не ответив, скрылись в сорняках. Понятно — кому охота попасть в руки ненормального, который тебе ножницами хвост отхватит. И Наката, хоть и бесхвостый, вовсе не горел желанием попадаться этому типу на глаза. Да, тут осторожность не помешает.
   Наката забрался на один из холмиков и огляделся. Вокруг — ни души. Только белые бабочки порхали над травой, будто что-то искали. Наката выбрал подходящее местечко, усевшись на землю, достал из брезентовой сумки на плече два сладких пирожка и принялся за свой обычный обед, не спеша запивая его теплым чаем из маленького термоса и щурясь на солнце. Перевалило за поддень, было тихо. Все отдыхало в гармонии и спокойствии. И Наката никак не мог уразуметь, как в таком месте мог затаиться тот, кто замышляет столь жестокую расправу над кошками.
   Медленно жуя пирожок, он провел ладонью по своему ежику седеющих волос. Будь на пустыре кто-нибудь, он бы ему объяснил, что «у Накаты с головой не в порядке», но, к сожалению, вокруг никого не было. Поэтому Накате оставалось только легонько кивать самому себе. Молча он доел пирожок, сложил несколько раз целлофановую обертку и положил в сумку. Плотно завернув крышку, отправил туда же и термос. Небо затянуло облаками, но по расплывавшемуся высоко над головой светлому пятну можно было понять, что солнце как раз в зените.
   Высокий, носит чудную шляпу и сапоги.
   Наката попробовал нарисовать в голове образ этого человека, но не смог представить ни чудной шляпы, ни сапог — ничего такого в своей жизни он не видал. «Как увидишь его — сразу поймешь», — вот что, по словам Мими, сказал Кавамура. Прядется ждать, подумал Наката. Что ни говори, это самый верный способ. Он встал и, зайдя в высокую траву, долго, от души мочился. Потом, стараясь держаться незаметнее, устроился с краю пустыря в тени разросшихся кустов и стал поджидать этого странного типа.
   Ждать было скучно. Когда он опять явится на пустырь? Кто знает. Может, завтра, а может, через неделю. Или вообще больше не придет. Такое тоже возможно. Но Наката был человеком привычным — мог долго ждать чего-то без всякой цели, убивать в одиночку время, сидя просто так, ничего не делая, и не испытывал от этого абсолютно никаких неудобств.
   Со временем у Накаты проблем не было. Он даже часов не носил — за их отсутствием. Для него время шло по-своему. Приходит утро — становится светло, день заканчивается — темнеет. Стемнело — идешь в баню, что по соседству, после бани ложишься спать. По воскресеньям баня закрыта, остаешься дома. Настает время обеда — есть хочется. Идешь за пособием (кто-нибудь всегда по доброте душевной подсказывал ему, что пора идти) — значит, еще один месяц прошел. На следующий день идешь в ближайшую парикмахерскую стричься. С наступлением лета люди из районной управы угрем угощают, на Новый год подносят моти <Рисовые лепешки — традиционное новогоднее угощение японцев>.
   Наката расслабился, щелкнул переключателем в голове, как бы перейдя в «режим подзарядки». Для него такое состояние было совершенно естественным — он с детства, особенно не задумываясь, постоянно этим приемом пользовался. Словно бабочка, Наката закружил у самого края сознания, за которым все шире разверзалась черная бездна. Временами он вырывался за эту грань и взмывал над головокружительной пропастью. Но ему не было страшно, темнота и глубина его не пугали. Чего бояться? Открывающийся ему бездонный мрачный мир, это гнетущее молчание и неясный хаос — его давние хорошие друзья. Он и сейчас был частью этого мира — и хорошо это знал. В этом мире нет ни иероглифов, ни воскресений, ни грозного губернатора, ни оперы, ни «БМВ». Нет ни ножниц, ни высоких шляп. Но в то же время нет угрей, сладких пирожков. Здесь есть все . Но нет отдельных частей. А раз так — значит, не нужно менять одно на другое. Нет нужды что-то убирать, что-то добавлять. Лучше не напрягать мозги и погрузиться в это целое . Для Накаты, без преувеличения, это было как раз то, что надо.
   На него напала дремота, и он стал клевать носом. Но даже в таком состоянии все его пять чувств держали пустырь под наблюдением. Случись что или появись тут кто-нибудь, Наката тут же открыл бы глаза и стал действовать. Но в небе точно постелили ковер — пепельные тучи затянули его сплошь. Однако дождя, похоже, можно не бояться. Это все кошки знают. Знал и Наката.

0

8

Глава 11
   
   Когда я закончил рассказ, было уже довольно поздно. Сакура сидела за кухонным столом, подперев голову руками, и внимательно слушала. Что мне всего пятнадцать лет, и я еще учусь в средней школе, что я украл у отца деньги и смотался из дома в Накано. Я рассказал, как поселился в Такамацу в гостинице, как ездил днем в библиотеку читать книга. И как очнулся весь в крови, лежа на земле у храма. Конечно, о многом я умолчал. Ведь о вещах, по-настоящему важных, так просто не скажешь.
   — Значит, мать от вас ушла и взяла только твою сестру. А тебя в четыре года на отца бросила?
   Достав из бумажника ту самую фотографию, сделанную на берегу, я показал ее Сакуре.
   — Вот моя сестра.
   Она посмотрела на фото и вернула мне, ничего не сказав.
   — С тех пор мы с ней ни разу не виделись, — проговорил я. — И с мамой тоже. У меня с ней — никакой связи. Я даже не знаю, где она сейчас. Не могу вспомнить, какая она, какое у нее лицо. От нее ни одной карточки не осталось. Запах помню. Какие-то ощущения. А лицо никак вспомнить не могу.
   Сакура хмыкнула и, не отнимая рук от подбородка, сощурившись взглянула на меня.
   — Тяжелый случай вообще-то.
   — Да уж...
   Девушка молча смотрела на меня.
   — А с отцом у тебя дело не пошло? — немного погодя поинтересовалась она.
   Дело не пошло? Как тут ответить? Я только пожал плечами.
   — Ну конечно. Чего тебе из дома бежать, если все в порядке, — констатировала Сакура. — Получается, ты удрал, а сегодня вдруг у тебя то ли сознание, то ли память отшибло. Так?
   — Так.
   — А раньше с тобой такое случалось?
   — Да. Иногда, — не стал скрывать я. — В голове вдруг бац! — как будто предохранитель вылетает. Как бы кто-то что-то переключает. Переключит — и я могу что-нибудь такое сделать, а соображать только потом начинаю. Вроде я — и вроде не я.
   — То есть сам себя не чувствуешь? Значит, и наброситься на кого-нибудь можешь?
   — Было дело, — признался я.
   — И что? Доставалось от тебя кому-нибудь?
   Я кивнул.
   — Пару раз всего. Да и то так... ничего серьезного.
   — И в этот раз то же самое было? — спросила Сакура, подумав.
   Я покачал головой:
   — Нет... такое в первый раз. Я ведь начисто отрубился. Что все это время творил, совершенно не помню. Память отшибло напрочь. Такого еще не было.
   Сакура разглядывала майку, которую я достал из рюкзака, внимательно изучая не отстиравшееся кровяное пятно.
   — Значит, так. Последнее, что ты помнишь, — это как ты ел. Так? Вечером, в какой-то забегаловке у вокзала?
   Я кивнул.
   — Что потом было — не помнишь ничего. Очухался в кустах, на задворках у этого храма. Через четыре часа. Майка в крови, в левом плече тупая боль. Так?
   Я опять кивнул. Она принесла карту города и, расстелив ее на столе, прикинула расстояние между вокзалом и храмом.
   — Не так далеко, но пешком сразу не дойдешь. Чего тебя туда занесло? Гостиница твоя от вокзала совсем в другую сторону. Ты раньше-то там был? У этого храма?
   — Никогда.
   — Ну-ка, сними майку, — приказала Сакура.
   Я разделся до пояса, она повернула меня спиной и крепко сдавила левое плечо. Пальцы так впились в мышцу, что я непроизвольно застонал. Надо же так схватить...
   — Болит?
   — Еще как, — ответил я.
   — Видно, сильно ударился обо что-то. Или тебя чем-нибудь ударили.
   — Ничего не помню, хоть убей.
   — Кость вроде цела, — сказала Сакура и принялась ощупывать больное плечо. Ее пальцы так и этак разминали его, и от их прикосновений становилось приятно, даже если они причиняли боль. Когда я сказал Сакуре об этом, она улыбнулась.
   — У меня массаж здорово получается. Зарабатываю нормально, на жизнь хватает. Умеешь делать массаж — не пропадешь, такие люди везде нужны. — Сакура еще помассировала мне плечо и добавила: — Ну теперь особых проблем быть не должно. Поспишь, и все пройдет.
   Она подняла мою майку и, запихав в пакет, бросила в мусорную корзину. Хлопковая рубашка после беглого осмотра полетела в стиральную машину, стоявшую в санузле. Расправившись с одеждой, Сакура выдвинула ящик комода и, покопавшись, извлекла белую майку и вручила мне. Майка оказалась новая, с надписью на английском — «Maui Island Whale Watching Cruise» <Круиз «Наблюдаем за китами на острове Мауи» (англ.)>и картинкой, на которой был изображен торчавший из воды китовый хвост.
   — Самая большая, больше нет. Добро не мое, но ты не обращай внимания. Все равно подруге подарил кто-нибудь. Не нравится? Примерь.
   Я примерил. Майка пришлась в самый раз.
   — Подошла? Носи на здоровье, — сказала Сакура.
   — Спасибо.
   — А раньше у тебя было? Чтоб так долго без памяти? — спросила она.
   Я кивнул. Закрыл глаза, пощупал новую майку, понюхал.
   — Послушай, Сакура... Знаешь, мне очень страшно, — признался я. — Почему, сам не знаю. Может, я за эти четыре часа изувечил кого-нибудь. Я же совершенно не помню, что со мной было. Видишь, весь в крови. Вдруг я что-нибудь совершил... Преступление или еще что... В памяти, без памяти — какая разница. Отвечать в любом случае придется. Ведь так?
   — Погоди ты. Может, у тебя кровь из носа пошла. Шел, задумался о чем-нибудь, налетел на столб и вот вам, пожалуйста, — кровь. Ну ты и стал ее вытирать. Разве так не бывает? У тебя сейчас мандраж — я понимаю, — но о плохом лучше не думать. Утром принесут газету; новости по телику посмотрим. И сразу ясно станет, случилось что-нибудь серьезное или нет. Потом надо обдумать все хорошенько. Что кровь? Разные же могут быть причины. Часто бывает, что у страха глаза велики. У меня вот каждый месяц кровь... по женским делам. Уже привыкла. Понял, что я хочу сказать?
   В очередной раз кивнув, я почувствовал, как лицо заливает краска. Сакура сыпанула «Нескафе» в большую чашку, налила в кастрюльку с ручкой воды и поставила кипятить. Пока вода закипала, она закурила, сделала несколько затяжек и потушила сигарету под струей воды. Запахло ментоловым дымом.
   — Хочу тебя спросить кое о чем. Ты уж извини. Можно?
   — Давай, — согласился я.
   — Ты говорил, что твоя сестра — приемная. Выходит, твои предки ее удочерили до того, как ты родился. Правильно?
   — Да. Родители зачем-то взяли приемную дочь. А я уже потом появился. Они, наверное, сами не ожидали.
   — Значит, ты их сын — и отца, и матери?
   — Ну, насколько мне известно... — замялся я.
   — Что же получается? У матери есть свой сын, родной, а она уходит из дома и берет с собой не тебя, а сестру, приемную дочку. Женщины обычно так не поступают.
   Я молчал.
   — Почему она так сделала?
   Я тряхнул головой. Кабы знать... Я уже миллион раз себя об этом спрашивал.
   — Тебе обидно, конечно.
   Обидно?
   — Не знаю. Только я детей заводить не собираюсь, даже если женюсь. Чего с ними делать, не представляю.
   — У меня, конечно, случай не такой тяжелый, — снова заговорила Сакура, — но я с предками тоже долго не ладила и чего только не вытворяла. Так что я тебя понимаю. И все же мой тебе совет: не спеши с выводами. На свете нет ничего абсолютного.
   Не отходя от плиты, Сакура стоя прихлебывала дымящийся «Нескафе» из огромной чашки с картинкой, изображавшей семейство муми-троллей. Стояла и молчала. Я тоже.
   — А родственников у тебя каких-нибудь нет? Надежных? — немного погодя спросила она.
   — Никого, — ответил я. Отец рассказывал, что родители его давно умерли, что он один — ни братьев, ни сестер, ни дядей, ни тетей. Правда или нет — не знаю. Не проверял. И так ясно, что у него ни родни, ни близких друзей нет. О родственниках по линии матери и речи быть не могло. Ведь я даже имени ее не знал.
   — Тебя послушать — отец у тебя прямо инопланетянин, — сказала Сакура. — Прилетел на Землю с какой-то звезды, прикинулся человеком, охмурил земную женщину и тебя родил. Чтобы потомством обзавестись. А мать узнала, испугалась и сбежала от страха. Мрак. Кино какое-то. Научная фантастика.
   Я молчал, не зная, что ответить.
   — Шутка, — сказала Сакура и широко улыбнулась: мол, действительно пошутила. — Короче, в целом свете тебе положиться не на кого — только на самого себя.
   — Выходит, так.
   Опершись о кухонную мойку, она сделала несколько глотков кофе и заявила — будто вспомнила:
   — Надо бы поспать. — Стрелки часов отмеряли начало четвертого. — Мне вставать полвосьмого, так что все равно уже как следует не отдохнешь. Хоть немного посплю. Тяжело работать, когда всю ночь не спишь. А ты как?
   Я сказал, что у меня есть спальный мешок, и попросил разрешения устроиться в уголке, чтобы ей не мешать. Достав из рюкзака компактно сложенный мешок, развернул и встряхнул его. Сакура с любопытством наблюдала за моими манипуляциями.
   — Настоящий бойскаут, честное слово, — проговорила она.
   
   ***
   
   Погасив свет, Сакура забралась под одеяло. Я тоже упаковался в мешок, закрыл глаза и попытался заснуть. Но не тут-то было. Перед глазами стояло расплывшееся на белой майке кровавое пятно, а касавшиеся его ладони все так же горели — как от ожога. Я открыл глаза и уставился в потолок. У кого-то в доме громко скрипели полы, лилась вода из крана. Завыла «скорая помощь». Она проезжала где-то далеко, однако ночью, в темноте, сирена гудела необычайно отчетливо.
   — Не спится что-то, — донесся из мрака шепот Сакуры.
   — Мне тоже, — откликнулся я.
   — Никак уснуть не могу. Из-за кофе, наверное. Перепила, что ли?
   Она включила светильник над подушкой, посмотрела, сколько времени, и снова выключила.
   — Ты не подумай чего... Иди ко мне, если хочешь. Может, вместе заснем. А то никак.
   Я вылез из мешка и нырнул к ней под одеяло. Прямо в трусах и в майке. На Сакуре была бледно-розовая пижама.
   — Между прочим, у меня в Токио парень остался. Так, ничего особенного, но у нас любовь. Поэтому мне больше никого не надо. И никакого секса. Я вообще-то насчет этого строгая. С виду, может, и не скажешь, конечно... Старомодная. Хотя раньше не такая была, дурила много. Сейчас совсем другое дело. Перебесилась. Так что ты ни о чем таком не думай. Мы с тобой — как брат и сестра. Усек?
   — Усек.
   Она обняла меня за плечи и несильно притиснула к себе. Ее щека коснулась моего подбородка:
   — Бедненький!
   Я, конечно, тут же возбудился. Проявил твердость, так сказать. Да еще какую! И раз такое дело, не удержался и провел рукой по ее бедру.
   — Ну-ну, — послышался голос Сакуры.
   — Я что... я ничего... — начат оправдываться я. — Ничего не могу поделать.
   — Понятно, — сказала Сакура. — Тяжело тебе, несчастному. Понимаю, понимаю. Перебороть себя не можешь, да?
   Глядя в темноту, я кивнул. Сакура замялась, потом спустила мне трусы и легонько сжала в руке мой окаменевший член. Точно хотела проверить. Как врач, который больному пульс измеряет. Я чувствовал ее мягкую ладонь и дал волю воображению...
   — А сколько сейчас твоей сестре?
   — Двадцать один. На шесть лет старше меня.
   — Хотел бы с ней увидеться? — спросила Сакура, подумав.
   — Наверное.
   — Наверное? — Ее рука сдавила мой член чуть сильнее. — Что значит «наверное»? Хочешь сказать, что особого желания у тебя нет?
   — Просто я не знаю, о чем с ней говорить. И потом — может, она и не захочет со мной встречаться. И мать то же самое. Может, они видеть меня не желают. Может, я не нужен никому. Они же из дома ушли. — «Без меня», — добавил я про себя.
   Сакура молчала, продолжая сжимать в ладони мое мужское достоинство — то слабее, то сильнее. В зависимости от этого я то немного остывал, то снова распалялся.
   — Ну что? Хочешь кончить?
   — Наверное.
   — Опять «наверное»?
   — Очень хочу, — поправился я.
   Сакура вздохнула и стала медленно водить рукой. Это было что-то... Не просто вверх-вниз, а как-то так, что насквозь пробирало. Пальцы ласково, с чувством, поглаживали меня. Я зажмурился и часто дышал.
   — Не вздумай ко мне прикасаться. И скажи, когда будешь кончать. Простыню испачкаем, возись потом с ней.
   — Ладно.
   — Ну, как у меня получается?
   — Супер!
   — Я же говорила: у меня от рождения руки золотые. Только секс здесь ни при чем. Помогаю расслабиться, вот и все. День сегодня был длинный, ты возбудился, вот и не заснешь никак. Понял?
   — Я хотел тебя попросить...
   — Э-э?
   — А можно я буду в голове воображать, что ты голая?
   Рука остановилась, и Сакура посмотрела мне в глаза.
   — Так ты что? Все это время в голом виде меня представляешь?
   — Угу. Я не нарочно, просто так получается.
   — Как это — получается?
   — Это ж не телевизор выключить.
   Она рассмеялась как-то странно.
   — Не пойму. Можно же что угодно вообразить и не говорить про это. Разрешила бы я или нет... Все равно ведь не узнаю, что там у тебя в голове.
   — Нет. Для меня это важно. Важно представлять. Вот я и подумал, что надо бы предупредить тебя заранее. А узнала бы ты или нет — разве в этом дело?
   — Какой ты воспитанный парень! — восхитилась Сакура. — В общем-то, ты прав. Конечно же, лучше было предупредить. А теперь — валяй. Представляй, что хочешь. Разрешаю.
   — Спасибо.
   — Ну и как я тебе?
   — Просто класс! — ответил я.
   Кончилось тем, что я вдруг почувствовал слабость, которая начала растекаться в районе поясницы. Казалось, тело плавает в какой-то тяжелой жидкости. Я сказал Сакуре, чту со мной творится, и она, схватив лежавшую у подушки тонкую бумажную салфетку, довела меня до оргазма. Копившаяся во мне энергия сильными толчками брызнула наружу. Сделав дело, Сакура вышла на кухню — выбросила салфетку и помыла руки.
   — Извини, — пробормотал я.
   — Да ладно тебе, — проговорила она, забираясь обратно под одеяло. — Что ты все время извиняешься? Подумаешь, какое дело! Самая обыкновенная физиология. Ну как? Полегчало?
   — Еще как полегчало.
   — И слава богу. — Сакура на миг задумалась и продолжала: — Мне вот что в голову пришло... Вот был бы номер, если бы я оказалась твоей сестрой.
   — Да уж... Здорово, — подхватил я.
   Она легко провела рукой по моим волосам.
   — Ну ладно. Я сплю. Иди к себе. А то я с тобой не засну. Если на рассвете опять придется с тобой возиться, это уж будет чересчур.
   Вернувшись в мешок, я снова закрыл глаза. Теперь-то я уж точно засну. И буду спать как убитый. Как еще ни разу не спал, с тех пор как ушел из дома. Большой бесшумный лифт медленно вез меня вниз, в самые недра земли. Свет потух, все звуки умерли.
   
   ***
   
   Когда я проснулся, Сакура уже ушла на работу. На часах — начало десятого. Плечо почти не болело — Сакура правду сказала. На столике в куше лежала сложенная газета и записка. И еще ключ от квартиры.
   
   Посмотрела в семь часов все новости, газету — от корки до корки. В нашей округе — порядок. Ни одного серьезного происшествия. Так что ты со своей кровью ни при чем. Вот и хорошо. В холодильнике ничего особенного, ешь, что найдешь. Будь как дома. Хочешь — дождись меня. Будешь уходить — ключ оставь под ковриком.
   
   Достав из холодильника пакет молока и убедившись, что срок годности еще не истек, я залил им кукурузные хлопья и стал есть. Вскипятил воду, заварил пакетик дарджилинского чая, выпил. Зажарил пару тостов и слопал, намазав обезжиренным маргарином. Потом открыл газету на странице с хроникой. В самом деле, в этом районе происшествий и случаев насилия не зарегистрировано. Вздохнув, я свернул газету и положил на место. Хорошо хоть от полиции бегать не надо. Но в гостиницу я все же решил не возвращаться. Осторожность не повредит. Ведь так и не известно, что произошло за эти четыре часа. Я снял трубку и набрал номер бизнес-отеля. Ответил мужской голос. Раньше я его не слышал. Стараясь, чтобы голос звучал повзрослее, я сказал, что освобождаю номер. Он оплачен вперед, так что проблем быть не должно. В номере остались кое-какие вещи, они мне не нужны, так что можете поступить с ними по своему усмотрению. Справившись в компьютере, клерк подтвердил, что с расчетом полный порядок.
   — Хорошо, господин Тамура. Мы вас выписываем. Карточку-ключ можете не возвращать.
   Я поблагодарил его и положил трубку.
   Закончив с этим делом, я пошел в душ. Сакура сушила там нижнее белье, чулки. Стараясь на них не глядеть, я, как обычно, долго и тщательно мылся. О том, что произошло ночью, решил, по возможности, не вспоминать. Почистил зубы, надел новые трусы. Свернул спальный мешок и отправил его в рюкзак. Прокрутил в стиральной машине накопившееся грязное белье. Сушилки у Сакуры не оказалось, поэтому я сложил выжатые вещи в пакет и тоже запихал в рюкзак. Высушить можно и потом, в прачечной-автомате.
   На кухне я вымыл полную раковину посуды, подождал, пока она немного обсохнет, потом вытер и расставил на полке. Разобрался в холодильнике, выбросил испортившиеся продукты. Они уже завонялись. Брокколи вся заплесневела. Огурцы стали как резина. Тофу <Соевый творог> перележал все сроки. Вымыл в холодильнике полочки, вытер пролившийся соус. Вытряхнул из пепельницы окурки, собрал разбросанные старые газеты. Пропылесосил пол.
   Может, массаж Сакура и делала хорошо, но хозяйка она никакая. Я уж собрался было перегладить ей все рубашки и блузки, кое-как сложенные на комоде, сходить в магазин и приготовить что-нибудь на ужин. Ведь дома я все старался делать сам, чтобы получше подготовиться ко времени, когда стану жить один. Но подумал, что это все-таки будет перебор.
   
   Изрядно потрудившись, я уселся за стол и оглядел кухню. Долго здесь задерживаться нельзя. Это, в общем, понятно. Пока я здесь, эрекция не спадет, игра воображения не прекратится. Невозможно будет глаза отвести от сохнущих в ванной маленьких черных трусиков, все время спрашивать у Сакуры разрешения, когда захочется пофантазировать. И уж, конечно, нельзя будет забыть о том, что она сделала со мной прошлой ночью.
   Я оставил Сакуре письмо — черкнул затупившимся карандашом несколько строчек в блокноте, лежавшем у телефона.
   
   Спасибо. Ты меня очень выручила. Извини, что разбудил посреди ночи. Но мне больше не к кому было обратиться.
   
   Тут я остановился, чтобы подумать, что писать дальше. Прошелся по комнате.
   
   Хочу поблагодарить за приют, за добрые слова, которые от тебя услышал, хотя и пробыл здесь всего ничего. Все было замечательно. Но дальше путаться у тебя под ногами не могу. Причин много, всего не объяснишь. Дальше попробую как-нибудь сам. Я бы очень хотел, чтобы ты сохранила для меня хоть немного своей доброты, если в следующий раз я опять во что-нибудь вляпаюсь.
   
   Я снова сделал паузу. Где-то за стеной надрывался телевизор. Шло какое-то шоу для домохозяек. Народ в студии старался перекричать друг друга, да еще реклама добавляла децибелов. Я сидел, крутил в пальцах тупой карандаш и старался собраться с мыслями.
   
   Хотя, честно говоря, я вряд ли это заслужил. Хочется стать приличным человеком, но не выходит. Когда встретимся в следующий раз, надеюсь все-таки измениться к лучшему. Только не знаю, получится ли? А ночью в самом деле было классно. Спасибо тебе.
   
   Письмо я оставил на столе, прижав чашкой. Взял рюкзак и вышел. Ключ, по указанию Сакуры, положил под коврик. На самой середине лестницы развалился здоровый пятнистый черно-белый котяра. На людей он, по привычке, внимания не обращал и уступать мне дорогу не собирался. Присев рядом, я принялся его гладить. Кот жмурился и мурлыкал от удовольствия. Мы долго сидели на лестнице, наслаждаясь обществом друг друга, но надо было прощаться. Я вышел из дома. На улице накрапывал мелкий дождик.
   Из дешевой гостиницы я съехал, от Сакуры ушел. Теперь и переночевать негде. К вечеру надо бы найти какую-нибудь крышу, где хоть выспаться можно. Где ее искать, я понятия не имел. Сяду-ка на электричку и поеду в библиотеку Комура. А там как-нибудь образуется. У меня почему-то возникло предчувствие, что все утрясется, хотя особых оснований для этого не было.
   Так в моей судьбе наступил удивительный поворот.

0

9

Глава 12
   
   19 октября 1973 года
   
   Это письмо, возможно, станет для Вас неожиданностью и удивит Вас. Великодушно прошу простить меня за причиненное беспокойство. Мое имя, скорее всего, стерлось из Вашей памяти. Прежде я служила учителем в маленькой начальной школе в городке ** в префектуре Яманаси. Может быть, теперь вспомните. За год до конца войны у нас произошел такой случай: ребята из нашей школы, целая группа, вдруг сразу потеряли сознание. Я тогда была у них руководителем практики по природоведению. Чтобы разобраться в этом происшествии, Вы вместе с другими сотрудниками Токийского университета и военными сразу же приехали к нам. Мы с Вами несколько раз встречались, беседовали.
   Впоследствии, встречая Ваше имя в газетах и журналах, я всякий раз глубоко восхищалась Вашей деятельностью, вспоминала Вас и Вашу энергичную манеру разговаривать. Я имела честь познакомиться с некоторыми Вашими работами и была потрясена проницательностью и глубиной суждений. В этой жизни каждый человек ужасно одинок, но эти воспоминания мне дают нечто такое, что убеждает в правоте Вашего последовательного видения мира, которое состоит в том, что мы все связаны в единое целое. Я много раз испытывала это на себе. От всей души желаю Вам еще большей энергии.
   После того случая я продолжала работать в той же школе, однако несколько лет назад неожиданно расстроилось здоровье. Меня надолго положили в больницу в городе Кофу и, хорошенько все взвесив, я решила уволиться. Лечилась почти год — и в больнице, и амбулаторно. Полностью восстановилась, выписалась из больницы и устроилась в том же городке директором небольшого частного пансиона для школьников начальных классов. У меня теперь учатся дети моих бывших учеников. Может быть, это звучит банально, но время летит — не остановишь.
   Война отняла у меня любимого мужа и отца, в послевоенном хаосе я потеряла еще и мать. Все время меня окружала какая-то суета, неразбериха, детей мы с мужем так и не завели. И я осталась совсем одна. Вот так и жила... не сказать, что счастливо. И все же за эти годы столько ребят выучила, они сделали мою жизнь содержательной. Я всегда благодарю бога за это. Если бы не моя профессия, я бы, наверное, не выдержала.
   Я позволила себе обратиться к Вам потому, что у меня никак не выходит из головы то, что произошло тогда в горах осенью 1944-го. Незаметно прошло уже двадцать восемь лет, но все так живо стоит перед глазами, словно было вчера. Ни на день меня не отпускает. Это как тень — всегда рядом. Сколько я из-за этого ночей не спала! Да и во сне все время вижу эту картину.
   Мне даже кажется: тот случай наложил отпечаток на всю мою жизнь. Всякий раз, встречаясь с кем-нибудь из той группы (половина из них так и живет в нашем городке, сейчас им уже по тридцать пять), я не могу не задать себе вопрос: как на них, да и на мне тоже, сказалось это происшествие. Оно обязательно должно было как-то повлиять — и на физическое, и на душевное состояние. Не могло не повлиять. Я это чувствую, но никак не могу понять, в чем конкретно выражается это влияние и насколько оно велико.
   Как Вам хорошо известно, военные решили не предавать случившееся огласке. Когда кончилась война, американские военные власти провели свое расследование, тоже секретное. По правде говоря, военные — будь то американцы или японцы — действуют везде одинаково. Да и после оккупации и отмены цензуры в прессе на эту тему ничего не писали. Ведь уже несколько лет прошло, и тогда никто не умер.
   Получилось, что почти никто об этом так и не узнал. Конечно, в войне столько было ужасного, о чем слышать не хочется, мы потеряли миллионы человеческих жизней, которым нет цены. А тут какие-то школьники в каких-то горах в обморок упали. Кого этим удивишь? В наших местах и то об этом случае мало кто помнит. А те, кто помнит, не очень хотят говорить. Городок маленький, и для тех, кого это происшествие затронуло, это не очень приятно. Поэтому если наши люди стараются избегать разговоров на эту тему, это, наверное, — свидетельство их порядочности.
   Все забывается. И страшная война, и судьбы людей, в которых ничего не исправишь. Это уже далекое прошлое. Повседневность засасывает, и многие важные вещи, события уходят из памяти, отдаляются, как холодные старые звезды. Слишком о многом приходится думать каждый день, слишком много новой информации надо усваивать. Новый стиль жизни, новые знания, новая техника, новые слова... Но в то же время сколько бы ни прошло времени, что бы ни случалось, есть что-то такое, о чем не забудешь никогда. Нестираемая память, то, что засело в человеке намертво. Для меня это — случай в лесу.
   Вероятно, уже поздно. Что теперь говорить? Может быть, и так. Но есть одна вещь, связанная с этим случаем, которую мне хотелось бы Вам сообщить, пока жива.
   Шла война, и на людей давил мощный идеологический пресс; говорить можно было далеко не обо всем. Когда мы с Вами встречались, рядом сидели военные, их присутствие откровенности явно не способствовало. И потом, я о Вас тогда почти ничего не знала, и мне, молодой женщине, раскрываться перед незнакомым мужчиной, конечно, не хотелось. Поэтому я кое-что утаила. Или, другими словами, на той официальной встрече я в своем рассказе намеренно допустила некоторые неточности. Для этого у меня были причины. То же самое я сказала после войны американцам, расследовавшим это происшествие. Повторила ложь, потому что была напугана и хотела произвести благоприятное впечатление. Возможно, это затруднило расследование и в той или иной мере исказило выводы, которые были сделаны. Да что говорить — наверняка так и получилось. Конечно, с моей стороны это непростительно. Эта мысль очень долго меня мучила.
   Вот почему я и решилась обратиться к Вам с таким длинным письмом. Вы, наверное, очень заняты, и я доставляю Вам беспокойство. Если это так, не принимайте мое женское нытье всерьез. А письмо Вы можете выбросить. Я только хотела, пока это еще возможно, изложить всю правду в письменном виде, честно признаться, как все было, и передать, кому следует. Меня вылечили, но ведь болезнь может вернуться, и никто не знает, когда это случится. Буду очень рада, если Вы примете во внимание это обстоятельство.
   
   ***
   
   В ночь перед тем, как отправиться с ребятами в горы, мне приснился мой муж. Перед самым рассветом. Его мобилизовали и отправили на фронт. Сон был необычайно четкий и чувственный. Бывают такие — когда не можешь разобраться, где сон, а где явь, не можешь провести границу.
   Мы с мужем занимаемся любовью на скале, на самой вершине, плоской, как кухонная доска. Рядом поднимается в небо гора. Скала бледно-серого цвета. Площадка, где мы расположились, — метра три в ширину. Скользкая и мокрая. Небо затянуто тучами, готовыми в любую минуту обрушиться проливным дождем. Тихо, безветренно. Приближаются сумерки, птицы торопятся в свои гнезда. А мы любим друг друга под этим небом, не говоря ни слова. Мы только-только поженились, и теперь война разлучает нас. Я сгораю от неистового желания.
   Любовная игра доставляет невыразимое блаженство. Мы все время изменяем позы, сливаемся в одно целое. Волны оргазма накатывают на меня одна за другой. Происходит что-то невероятное. Дело в том, что и муж, и я по натуре люди довольно сдержанные и никогда не экспериментировали в сексе с такой жадностью. Во всяком случае, мне ни разу не доводилось испытывать таких безумных приливов. Но во сне от нашей сдержанности не осталось и следа, мы совокуплялись, как животные.
   Я проснулась в тусклом свете наступавшего утра с очень странным чувством. Тело налилось тяжестью, не оставляло ощущение, что муж еще здесь, во мне. Сердце колотилось, как в лихорадке, дыхание сделалось прерывистым. Я вся промокла, как после настоящего секса. Казалось, все произошло не во сне, а наяву, так ясно и реально я это чувствовала. Стыдно сказать, но я занялась самоудовлетворением прямо в постели, чтобы как-то умерить свой разыгравшийся сексуальный аппетит. В конце концов я села на велосипед и поехала в школу, а оттуда с ребятами двинулась к Рисовой Чашке. Впечатления от пригрезившегося не оставляли меня, даже когда мы уже шагали по горной дороге. Прикрыв глаза, я представляла, как муж извергается в меня, как по стенкам влагалища растекается его семя. Не помня себя, я крепко обняла мужа за спину, развела ноги как можно шире и обхватила ими его бедра. Я шла в гору, ведя за собой детей, и в то же время была в какой-то прострации. Может, то было продолжение все того же яркого сна.
   Преодолев подъем, мы оказались в леске, куда и направлялись. Все уже нацелились на грибы, а у меня вдруг ни с того ни с сего начались месячные. Совершенно не вовремя. Очередной период кончился всего десять дней назад. До этого сбоев в циклах не было. Не иначе из-за этого сна в организме что-то разладилось, и вот результат. Естественно, я абсолютно не была к этому готова. А тут еще и место неподходящее — горы.
   Сказав детям, чтобы они отдохнули немного, я уединилась в лесу. У меня было с собой несколько полотенец. Я вытерла кровь, сложила прокладку. Крови было много, я, конечно, страшно расстроилась, однако надеялась как-нибудь дотерпеть до школы. В голове была такая сумятица, что я никак не могла собраться с мыслями. Мучил стыд — за откровенный сон, за то, что мастурбировала и при детях дала волю эротическим фантазиям. Вообще-то я к таким вещам строго относилась.
   Отправив ребят за грибами, я подумала, что надо поскорее закончить «урок» и вернуться пораньше. Добраться бы до школы. Я присела и стала внимательно наблюдать за детьми, считая по головам, чтобы никого не упустить из виду.
   Прошло какое-то время, и я заметила одного мальчика, который, держа что-то в руках, направлялся ко мне. Его звали Наката. Да, именно Наката. Тот самый, кто потом не пришел в себя и долго пролежал в больнице. Он нес мое полотенце, перепачканное кровью. У меня перехватило дыхание. Не может быть! Я же выбросила его довольно далеко, в таком месте, куда дети не должны были добраться, а если бы и добрались, то не нашли бы. Естественно, ведь женщины стыдятся этого больше всего и стараются, чтобы такие вещи никому не попадались на глаза. Я ума не могла приложить, как Наката отыскал это полотенце.
   И я набросилась на него, на этого мальчика, с кулаками. Схватила за плечи и надавала пощечин. Наверное, еще и кричала что-то при этом. В голове у меня помутилось, я совсем потеряла над собой контроль. Мне стало ужасно стыдно-по-моему, это был шок. Ведь до этого я никогда не поднимала руку на ребенка. Но в тот момент я была сама не своя.
   Дети как один уставились на меня. Кто стоял, кто сидел — все как один повернулись в мою сторону. Все было у них перед глазами: бледная как полотно учительница, упавший на землю Наката, полотенце в крови. На какое-то время все точно замерли — не шевелились и молчали. Лица детей застыли бесстрастными бронзовыми масками. В лесу наступила тишина. Слышны были только голоса птиц. Я и сейчас живо представляю эту картину.
   
   ***
   
   Прошло какое-то время. Не так много, наверное, хотя показалось, что минула целая вечность, задвинувшая меня куда-то на самый край вселенной. Наконец я пришла в себя. В окружающий мир вернулись краски. Спрятав за спину окровавленное полотенце, я бросилась к лежавшему на земле Накате, подняла, прижала к себе и стала приговаривать: «Прости! Пожалуйста, прости свою плохую учительницу!» Но мальчик, похоже, еще был в шоке. Он смотрел на меня пустыми, непонимающими глазами, и мои слова, скорее всего, до него не доходили. Не отпуская его, я обернулась к ребятам и сказала, чтобы они занялись грибами. Они сразу послушались, будто ровным счетом ничего не произошло, по-моему, так и не поняв, в чем дело. Все было слишком необычно и неожиданно.
   Так я и стояла, окаменевшая, крепко притиснув к себе Накату. Хотелось умереть на этом самом месте, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Скоро сюда ворвется война, страшная и жестокая, погибнет множество людей. Я уже не понимала, правильно ли воспринимаю окружающее. Ту ли вижу перед собой? Те ли краски? Те ли птичьи голоса слышу?.. Я одна в лесу, в полной растерянности, истекающая кровью, в душе — гнев, страх, стыд. И я заплакала, тихо-тихо, еле слышно.
   А потом на детей свалилось это .
   
   ***
   
   Теперь Вы, конечно, понимаете, почему я не смогла рассказать военным все так откровенно. Была война, и мы все жили как предписывала «идея». Поэтому я и не сказала ничего о месячных и о том, как била по щекам Накату, когда тот нашел мое полотенце. Как я уже писала, я ужасно переживаю, что очень помешала Вашей работе, Вашим исследованиям. Теперь, рассказав все как было, я словно камень сняла с души.
   Как ни странно, никто из моих учеников не запомнил ни злополучного полотенца, ни избиения Накаты. Безобразная сцена просто выпала у них из памяти. Я убедилась в этом позже, когда все кончилось, постаравшись намеками выяснить, что они помнят. Видимо, на ребят уже действовала сила, лишившая их сознания.
   
   ***
   
   Мне, как классному руководителю, хочется поделиться е Вами впечатлениями о Накате. Я не знаю, что с ним стало. Мальчика отвезли в Токио, в военный госпиталь. От американского офицера, который беседовал со мной после войны, я слышала, что Наката довольно долго был в коме, но в конце концов пришел в себя. Никаких подробностей офицер не сообщил. Полагаю, Вам об этом известно больше, чем мне.
   Наката был из эвакуированных. Таких детей в нашем классе оказалось пятеро. Из них он учился лучше всех, умный был мальчик. Симпатичный, всегда аккуратно одетый. Но очень тихий, нелюбопытный какой-то. На уроках руку никогда не поднимал, зато когда вызывали, всегда отвечал правильно, рассуждал здраво. Легко усваивал новый материал — по всем предметам. В любом классе найдется такой ученик. Даже если с ним не заниматься, он сам будет все делать, перейдет в более сильную школу и в конечном итоге займет достойное место в обществе. Прирожденные способности.
   Однако в этом мальчике кое-что меня, как учителя, беспокоило. Временами я замечала в нем безразличие, покорность. Он брался за любое дело, за самую сложную задачу, но, решив ее, почти не радовался. Я никогда не замечала, чтобы он сопел от натуги, переживал из-за ошибок. Не вздохнет, не улыбнется. Все делал с таким видом, словно хотел сказать: ну, надо — значит, надо. Так рабочий на заводе закручивает отверткой какие-нибудь винтики в деталях, которые двигаются по конвейеру.
   Полагаю, все дело было в семье. Конечно, с жившими в Токио родителями Накаты я не была знакома, поэтому точно сказать не могу. Но за все время работы в школе я не раз встречалась с такими примерами. Когда взрослые, имея дело с одаренными детьми, ставят перед ними новые и новые цели. Нередко получается, что дети, чересчур озабоченные решением этих задач, постепенно теряют свойственную их возрасту свежесть ощущений, радость от достижения цели. Замыкаются в себе, перестают давать волю чувствам. И нужно потратить много времени и сил, чтобы отомкнуть детскую душу. Детские души податливы, их легко можно согнуть. Но, раз согнувшись, они застывают, и распрямить их очень трудно. Часто даже невозможно. Хотя Вы же специалист в таких вопросах, и не мне Вам об этом рассказывать.
   И вот еще что: глядя на мальчика, я не могла не заметить: на нем лежит тень, которую оставляет на человеке пережитое насилие. Не раз в выражении лица, в поступках Накаты читался мимолетный испуг — своего рода рефлекс на недобрую силу, действие которой он долго на себе испытывал. Что это было? Не знаю. Наката выучился себя контролировать и умело маскировал этот испуг. Однако ему не удавалось скрыть легкую судорогу, пробегавшую по его телу, когда что-то случалось. Думаю, он столкнулся с насилием в семье. Я поняла это, ежедневно общаясь с детьми.
   В деревне грубость — в порядке вещей. Почти у всех наших школьников родители были крестьяне. Жили очень тяжело, едва сводили концы с концами. Работали с утра до вечера, уставали, конечно, и предпочитали пускать в ход кулаки, чем объясняться, если что не так. Это ни для кого не секрет. Дети к этому относились безучастно — ну, подвернулся под горячую руку, велика важность! — их. это не травмировало. Но у Накаты отец был профессором в университете, да и мать — насколько я могла судить по ее письмам — была женщиной хорошо образованной. Короче, элитная городская семья. Так что если у них дома кто и распускал руки, то это было не то насилие, от которого каждый день страдали деревенские дети, а какое-то другое, более сложное и глубокое. Насилие, оставлявшее шрамы в душе ребенка.
   Поэтому я ужасно переживаю из-за того, что набросилась тогда, в горах, на Накату, — пусть я и не сознавала, что творю, и глубоко раскаиваюсь в своем поступке. Ни в коем случае нельзя было этого делать. Ведь его вместе с другими детьми вывезли из Токио, почти насильно разлучив с родным домом. Мальчик очутился в незнакомой среде и уже готов был открыть мне свою душу.
   А я его избила, и, может быть, навсегда погубила скрытые способности. Мне хотелось как-то исправить ошибку, но ничего не вышло. Накату в бессознательном состоянии перевезли в столицу, в госпиталь, и больше я его не видела. Ах, как жаль!.. Я до сих пор живо помню лицо Накаты, когда я его ударила. Очень испуганное и какое-то обреченное, оно по-прежнему у меня перед глазами.
   
   ***
   
   Письмо и без того получилось слишком длинное, но в заключение позвольте сказать еще одну вещь. Моего мужа убили на Филиппинах перед самым концом войны. Надо сказать, сильного шока от этого известия я не испытала. Почувствовала только полное бессилие. Не отчаяние, не тез, а именно бессилие. Не проронила ни слезинки. Почему? Потому что знала заранее: мой молодой муж с войны не вернется. Я поняла, что все предопределено. Это стало ясно, когда за год до его смерти мне приснился сон, в котором мы занимались любовью как сумасшедшие, когда у меня неожиданно начались месячные, когда в смятении я ударила Накату, когда мои ученики, непонятно почему, стали падать без сознания. Известие, что муж погиб, лишь подтвердило то, что мне уже было известно. В том лесу осталась часть моей души. Иначе и быть не могло: то, что произошло тогда, оказалось важнее всех других событий в моей жизни.
   
   В завершение разрешите пожелать успеха в Вашей научной работе. Пожалуйста, берегите себя.
   
   Глава 13
   
   Подошло время обеда. Я устроился перекусить — так, чтобы видеть сад, — и тут ко мне подошел Осима и сел рядом. Других посетителей в тот день в библиотеке не было. Питался я все тем же — дешевым бэнто из киоска на вокзале. Мы немного поболтали. Осима предложил мне половину сэндвичей, которые были у него на обед, сказав, что специально приготовил сегодня на мою долю.
   — Может, тебе неприятно слышать, но, мне кажется, ты недоедаешь.
   — Хочу, чтобы желудок поменьше стал, — объяснил я.
   — Значит, ты специально? — поинтересовался он. Я кивнул.
   — По финансовым соображениям? Я снова кивнул.
   — Понимаю, но ты ведь сейчас растешь, поэтому есть надо как следует. У тебя сейчас как раз такое время — питание должно быть в норме.
   Сэндвич Осимы выглядел весьма аппетитно. Поблагодарив, я взял его и стал жевать. Мягкий белый хлеб с хрустящей корочкой, копченый лосось, кресс-салат и листочки латука. Плюс хрен и масло.
   — Сами готовили, да?
   — Никто ведь больше не приготовит, — ответил Осима.
   Он плеснул в кружку из термоса черного кофе, отхлебнул. Я тоже открыл пакет с молоком и сделал глоток.
   — Чем зачитался?
   — Нацумэ Сосэки. Собрание сочинений. Я у него кое-что еще не читал, вот и решил сейчас все сразу прочесть.
   — Все собрание сочинений? Так нравится? — спросил Осима.
   Я ответил кивком.
   Из кружки, которую держал Осима, поднимайся белый парок. Дождь перестал, хотя небо все еще скрывали мрачные тучи.
   — И что же ты уже здесь прочел?
   — Сейчас вот «Траву у изголовья» читаю, а до этого — «Шахтера».
   — «Шахтера»? — смутно припоминая, сказал Осима. — Это как одного студента из Токио почему-то занесло работать на шахту. Оказался в рабочей среде, натерпелся всякого, а потом свалил оттуда. Давно эту повесть читал. Нетипичная для Сосэки книжка. Стиль грубоватый. В общем, одна из самых неудачных его вещей... Чего ты в ней интересного нашел?
   Я хотел как-нибудь выразить словами свои неясные впечатления от этой книги, но для этого требовалась помощь Вороны. Он возникает неизвестно откуда, широко расправляет крылья и подыскивает для меня слова. И я сказал:
   — Главный герой родился в богатой семье. Случилось так, что он влюбился, но чего-то не заладилось, все пошло кувырком, и он ушел из дома. Случайно встретил на улице какого-то чудика, который спросил, не хочет ли он стать шахтером. Он взял и согласился, устроился работать на медный рудник в Асио. Спустился глубоко под землю, повидал такого, чего и вообразить не мог. Маменькин сынок, в жизни до этого ничего не видел, оказался в самых низах, по самому дну жизни ползал.
   Я глотнул молока, подбирая слова, чтобы говорить дальше. Ворона вернулся не сразу. Осима терпеливо ждал.
   — Там было так: выжить или умереть. Герой как-то выбрался оттуда, вернулся в нормальную жизнь наверху. Извлек он из этого какой-то урок? Стал жить по-другому? Всерьез задумался о жизни? Появились ли у него сомнения в устройстве общества? Об этом в книжке почти ничего не сказано. И о том, что после этого он вырос как человек, — тоже. У меня, когда я до конца дочитал, какое-то странное чувство осталось. Что писатель этой повестью хотел сказать? И вот это самое «что он хотел сказать?» застряло в сердце, как заноза. Как тут объяснить?..
   — То есть, ты хочешь сказать, что «Шахтер» совсем не то, что поучительные романы типа «Сансиро»?
   Я кивнул:
   — Угу. Вообще-то я в этом плохо разбираюсь, но очень может быть. Сансиро в книжке растет над собой. Наталкивается на препятствие — начинает думать. Думает-думает и что-нибудь придумывает. Так ведь? А в «Шахтере» герой совсем другой. Вялый какой-то. Просто смотрит на то, что происходит вокруг него, и все. Что-то он, конечно, чувствует, но так... ничего серьезного. Любовь свою никак забыть не может. И больше ничего его не волнует. С виду он, во всяком случае, когда из ямы вылез, мало изменился. А чтобы самому что-то решать — слабу. Ни рыба ни мясо, короче. Хотя, мне кажется, самостоятельные решения любому человеку нелегко даются.
   — И ты в какой-то мере сравниваешь себя с этим парнем из «Шахтера», да?
   Я покачал головой:
   — Нет. И не думал даже.
   — Но человек всегда связывает себя с чем-то, — сказал Осима. — Иначе нельзя. Ты это делаешь бессознательно, сам того не замечая. Как говорил Гёте, весь мир — метафора.
   Я задумался.
   Осима сделал глоток кофе из кружки и продолжал:
   — В любом случае, очень интересно было послушать, что ты думаешь о «Шахтере» Сосэки. Весьма убедительно для молодого человека, который из дома убежал. Даже перечитать захотелось.
   Я дожевал сэндвич Осимы, смял и выбросил в корзину для бумаг пустой пакет из-под молока.
   — Осима-сан, есть одна проблема... Кроме вас, мне больше не с кем посоветоваться, — решился я.
   Он развел руки в стороны, приглашая меня продолжать.
   — Долго объяснять... ко мне сегодня ночевать негде. У меня спальный мешок есть — обойдусь без кровати и без одеяла. Крышу бы какую-нибудь. Вы здесь, поблизости, ничего не знаете?
   — Как я понимаю, гостиница или рёкан <Гостиница в традиционном японском стиле> отпадают?
   — С финансами проблемы, — покачал головой я. — И потом, не хочется лишний раз привлекать к себе внимание.
   — Особенно полицейских из отдела по делам несовершеннолетних?
   — Наверное.
   — Ну раз так, можно и здесь, — заявил, подумав, Осима.
   — В библиотеке?
   — Именно. Крыша есть, свободная комната имеется. По ночам ей все равно никто не пользуется.
   — Правда можно?
   — Конечно, кое-какая подготовка потребуется. Но в принципе — можно. Ничего невозможного нет. Устрою как-нибудь.
   — А как?
   — Человек ты положительный — книжки хорошие читаешь, мозга у тебя варят хоть куда. Физически здоров, самостоятелен. Ведешь здоровый образ жизни. Вон с желудком разбираешься, как хочешь. Попробую поговорить с Саэки-сан: назначим тебя моим помощником, а ночевать будешь в библиотеке, в этой самой комнате.
   — Вашим помощником?
   — Ну, это я так сказал... Ничего особенного делать не надо. Будешь вместе со мной открывать библиотеку, закрывать. Убираться специальный человек приходит, компьютерами тоже специалист занимается. А больше делать нечего. Сиди и читай. Неплохо, правда? — спросил Осима.
   — Неплохо, конечно... — Я уже толком не понимал, что для меня хорошо. — Но разве Саэки-сан разрешит? Вряд ли. Мне ж пятнадцать лет всего. Да она и не знает меня совсем. Да еще из дома убежал.
   — Саэки-сан... Она... как бы это сказать... — Осима замялся, подыскивая подходящее слою. — Необычная.
   — Необычная?
   — Короче говоря, к ней обычные мерки не подходят.
   Я кивнул, хотя понятия не имел, что это такое — когдаобычные мерки не подходят .
   — Значит, она особенный человек? Осима качнул головой:
   — Вовсе нет. Уж если кто особенный, так это я. А она... просто она из тех, кто не дает здравому смыслу сковывать себе руки.
   Я не очень понимал разницу между «необычной» и «особенной», но мне показалось, что вопросов лучше не задавать. По крайней мере, пока.
   Помолчав немного, Осима продолжал:
   — Однако, понимаешь, такое дело... Сегодня и еще несколько дней здесь, наверное, нельзя будет ночевать. Так получилось. Поэтому пока я тебя в другом месте устрою.
   Поживешь там денька два-три, пока я не договорюсь. Не возражаешь? Правда, отсюда далековато. Я не возражал.
   — Библиотека в пять закрывается. Тут еще кое-что сделать надо, полшестого, думаю, освободимся. Я на машине, подвезу тебя. Сейчас там нет никого, а с крышей все в порядке.
   — Спасибо.
   — Благодарить будешь, когда на место приедем. Может, это совсем не то, чего ты ожидаешь.
   
   ***
   
   Вернувшись в читальный зал, я снова принялся за «Траву у изголовья». С детства читаю медленно, строчку за строчкой. Чтобы удовольствие от текста получить. Когда удовольствия нет, не могу — бросаю. Без чего-то пять я закрыл книгу — роман кончился. Поставив ее на полку, я сел на диван и закрыл глаза. В голове, как в тумане, проплывали обрывки прошлой ночи. Сакура... Квартира, в которой она живет... Ее рука, отвечавшая на мое желание... Картины сменяли друг друга, словно кадры кинопленки.
   В половине шестого я поджидал Осиму в вестибюле. Он провел меня на стоянку за библиотекой, где стоял зеленый спортивный автомобиль, открыл дверцу, приглашая сесть рядом с ним. «Мазда-родстер», очень симпатичная двухместная машинка с открытым верхом. Только багажник был такой маленький, что я даже рюкзак не смог в него запихать. Пришлось крепко привязать его веревкой к сетке за спиной.
   — Ехать долго, перекусим где-нибудь по дороге, — предложил Осима, поворачивая ключ зажигания.
   — Куда едем?
   — В Коти. Бывал там?
   Я покачал головой:
   — И сколько ехать?
   — Часа два примерно. Через горы, на юг.
   — А ничего, что так далеко?
   — Ничего. Дорога прямая, еще не темно, бензина полный бак.
   Уже начало смеркаться. Мы выехали из города и помчались на запад по скоростному шоссе. Осима ловко перестраивался из ряда в ряд, лавировал между машинами. Быстро переключал левой рукой рычаг коробки передач, та мягко срабатывала, и мотор всякий раз отзывался на это движение, начиная крутить свою песню на новый лад. Осима выжал сцепление, вдавил в пол педаль газа, и скорость в одно мгновение зашкалила за 140.
   — Специальный тюнинг. Ускоряется как зверь. На обычном «родстере» так не разгонишься. Ты в машинах разбираешься?
   Я покачал головой: нет, в машинах я ничего не понимал.
   — А вы любите водить, да, Осима-сан?
   — Врачи запретили мне всякие рискованные упражнения. Гоняю на машине вместо этого. В порядке компенсации.
   — У вас что-то со здоровьем?
   — Называется длинно. Проще говоря, разновидность гемофилии. — Тон у Осимы был беззаботный, словно речь шла о каком-то пустяке. — Слыхал о гемофилии?
   — Ну, в общем, да. — Нам о гемофилии на уроках биологии рассказывали. — Это когда кровотечение не останавливается. Из-за генов кровь не сворачивается.
   — Правильно. Есть разные виды гемофилии, у меня какой-то редкий. Случай, говорят, не такой тяжелый, но все равно приходится соблюдать осторожность, чтобы не пораниться. Чуть что, кровь пойдет — надо сразу в больницу. И еще, как ты знаешь, с кровью, которая есть в обычных больницах, бывают разные проблемы. Мне что-то не хочется заразиться СПИДом и медленно мучиться, пока не загнешься. Меня такой вариант не устраивает. А в этом городке у меня связи, доступ к банку крови. Поэтому я ни в какие путешествия не езжу. Из города почти не выезжаю, только в Хиросиму, в университетскую больницу. Да бог с ними с путешествиями, с физкультурой этой. Я никогда этого особо не любил. Так что ничего страшного. Вот только готовить проблема. Нож в руки не возьмешь, ничего толком не сделаешь.
   — Но машина — это ведь тоже опасно, — заметил я.
   — Здесь опасность совсем другая. На машине я стараюсь выжимать скорость по максимуму. И тут уж если что случится... это не палец порезать. А когда сильное кровотечение, большой разницы нет. Что гемофилик, что здоровый — все едино. И все по справедливости. Можно умереть со спокойной душой и не ломать голову, сворачивается у тебя кровь или нет.
   — Понятно.
   — Да ты не бойся, — рассмеялся Осима. — Аварии так просто не происходят. Я человек осторожный, глупостей себе не позволяю. И потом, если уж умирать, так в одиночку. Тихо, спокойно.
   — То есть умирать с кем-нибудь за компанию — вас такой вариант не устраивает?
   — Именно.
   
   ***
   
   Мы остановились на шоссе в зоне отдыха, поужинали в ресторане. Я съел курицу и салат, он заказал рис с морепродуктами и соусом карри и тоже салат. Закусили что надо. Осима заплатил по счету, и мы опять сели в машину. Стало совсем темно. Осима нажал на газ — стрелка тахометра подскочила, как подброшенная пружиной.
   — Может, музыку послушаем? — предложил он.
   Я был не против.
   Осима нажал кнопку CD-плейера, и в динамиках зазвучала фортепианная классическая музыка. Послушав немного, я стал гадать: не Бетховен и не Шуман, а кто-то между ними.
   — Шуберт? — спросил я.
   — Точно, — отозвался Осима. Держа руки на руле — они напомнили мне стрелки часов, показывающие десять минут одиннадцатого, — он мельком взглянул на меня. — Тебе нравится Шуберт?
   — Да не то что бы очень...
   Он кивнул:
   — А я за рулем часто его слушаю. Сонаты для фортепиано. Включаю погромче и слушаю. Думаешь, почему?
   — Не знаю, — ответил я.
   — Потому что классно сыграть сонату Франца Шуберта — это такая работенка... Сложнее в мире, наверное, нет. Особенно ре-мажор. Исключительно сложная вещь. Есть пианисты, которые могут безупречно отыграть одну или две части, но чтобы все четыре... Насколько мне известно, никому не удается ее исполнить удовлетворительно. Чтобы человек слушал и чувствовал, что части — это единое целое. Многие пианисты с именем за нее брались, но все без толку — у всех недостатки невооруженным ухом уловить можно. Совершенно ее пока никто не исполнил. А почему?
   — Понятия не имею.
   — Соната сама по себе несовершенна. Уж на что Роберт Шуман понимал достоинства фортепианной музыки Шуберта, и тот эту вещь назвал «божественным многословием».
   — Но если соната несовершенная, что же тогда известные пианисты так рвутся ее играть?
   — Хороший вопрос, — сказал Осима. Помолчал. Возникшую паузу заполнила музыка. Потом продолжил: — Толком тут не объяснишь. Одно можно сказать: вещь, несущая в себе определенное несовершенство, привлекает именно своим несовершенством. По крайней мере, определенных людей . Вот тебя, например, привлекает «Шахтер» Сосэки. Потому что в этой книжке есть притягательная сила. В «Сердце» и «Сансиро» нет, хотя это вещи законченные, совершенные, а в «Шахтере» — есть. В общем, ты эту вещь заметил. Или, говоря иначе, она тебя заметила. То же самое с сонатой ре-мажор. Она особенная, в ней есть то, чего нет в других, из-за чего начинают звенеть струны души.
   — И все-таки интересно: почему вы слушаете Шуберта? Особенно за рулем?
   — Если его, и сонату ре-мажор, конечно, играть по-простому, по нотам — это не искусство. Шуман считал, что соната слишком длинная, как пасторальная песня, и простовата в техническом отношении. При таком исполнении из нее выходит эдакая засушенная безделица. Поэтому пианисты, когда ее играют, пускаются на всяческие ухищрения. Кто во что горазд. Вот, послушай: как на артикуляцию нажимает! Темпо рубато включил. Темп какой! Ритм! Почти без интервалов играет. Но надо меру знать. Перестараешься — и все, от вещи ничего не останется. Это уже будет не Шуберт. Все, кто его исполняет, все без исключения оказываются перед такой дилеммой.
   Осима прислушался к лившимся из динамиков звукам, мурлыкая себе под нос, и продолжил:
   — Вот почему я его часто завожу в машине. Я уже говорил: исполнение Шуберта почти всегда несовершенно, так или иначе. Такое несовершенство — концентрированное, высокого пошиба — дает толчок сознанию, стимулирует внимание. А когда едешь и слушаешь что-нибудь идеальное, да еще в идеальном исполнении, единственном и неповторимом, так и хочется закрыть глаза и умереть на месте. Но в сонате ре-мажор, если прислушаться, можно уловить ту грань, за которой — предел человеческих деяний. Начинаешь понимать, что совершенство находит свое воплощение лишь благодаря безграничному нагромождению несовершенств. И это меня воодушевляет. Понимаешь, о чем я?
   — Более или менее.
   — Ты извини, — сказал Осима. — Когда такой разговор, я обо всем забываю.
   — Но ведь несовершенство тоже разное бывает — и по виду, и по степени.
   — Конечно.
   — Ну а если сравнить, то из всех, кого вы слышали, кто лучше исполняет эту сонату?
   — Трудный вопрос. — Осима задумался. Переключил скорость, перестроился в другой ряд, чтобы обогнать огромный рефрижератор, и, снова переведя рычаг, вернулся в свой ряд. — Не хочу тебя пугать, но зеленый «родстер» — машина, которую ночью на дороге хуже всего видно. Посадка низкая, цвет такой, что в темноте не разглядишь. Например, водитель трейлера со своего места ее вообще не увидит. Если отвлекаться, это очень опасно. Особенно в тоннелях. Вообще-то, спорткары в красный цвет надо красить. Он заметный. Поэтому многие «феррари» красные. Но я вот зеленый люблю, хоть и опасно. Зеленый — цвет леса. А красный — это кровь.
   Он бросил взгляд на часы и снова замурлыкал в такт мелодии.
   — Вообще, лучше других, наверное, Брендель и Ашкенази. Но честно сказать, мне лично их исполнение не очень нравится. Не берет за душу. Шуберт, я бы сказал, — это музыка, которая бросает вызов существующему порядку вещей, ломает его. В этом сущность романтизма, и в этом смысле его музыка есть квинтэссенция романтизма.
   Я прислушался к звукам из динамиков.
   — Что? Скучно?
   — Да, скучновато, — признался я.
   — Чтобы понимать Шуберта, подготовка нужна. Я, когда впервые услышал, тоже заскучал. Для твоего возраста — вполне естественная реакция. Но ты обязательно ее поймешь. То, что не скучно, людям быстро приедается, а не надоедают, как правило, как раз скучные вещи. Вот такие дела. Моя жизнь достаточно скучна, но не настолько, чтобы надоесть совсем. Большинство людей этого нюанса не понимают.
   — Осима-сан, вот вы себя назвали «особенным человеком». Это из-за гемофилии?
   — Из-за нее в том числе, — сказал он, посмотрел на меня и улыбнулся. В этой улыбке проскользнуло что-то нехорошее. — Но не только. Есть еще кое-что.
   
   ***
   
   Божественное многословие Шубертовой сонаты кончилось. Ничего другого слушать не хотелось. Слова как-то иссякли сами собой, и каждый погрузился в свои бессвязные мысли, из которых была соткана тишина. Я рассеянно провожал глазами летевшие мимо дорожные знаки. На развилке повернув на юг, дорога стала подниматься в горы. Потянулись длинные тоннели. Осима весь напрягся, сосредоточившись на обгонах. По шоссе ползло много больших грузовиков. Мы оставляли позади одну машину за другой, проносились мимо трейлеров, рассекая воздух со свистом, напоминающим завывание злых духов. Я то и дело оборачивался назад — проверить, не сдуло ли рюкзак.
   — Местечко далеко в горах, без удобств. Ни радио, ни телевизора, ни телефона. Может, ты там живой души не встретишь, — заговорил Осима. — Ну как? Не передумал?
   — Мне все равно.
   — В одиночестве, вдалеке от людей.
   Я кивнул.
   — Но ведь одиночество-то разное бывает. А вдруг окажется, что это совсем не то, что ты себе представляешь?
   — Это как?
   Осима поправил пальцем очки на переносице.
   — Словами не передашь. Это от тебя будет зависеть.
   С трассы мы съехали на обычное шоссе и почти сразу наткнулись на придорожный поселок. Там был круглосуточный супермаркет. Остановив машину, Осима сходил туда и принес большой пакет всякой еды. Овощи, фрукты, крекеры, молоко, минеральная воду, консервы, хлеб, что-то в упаковках — в основном такое, что готовить не надо, а можно сразу есть. Платил за все снова он. Я сунулся было со своими деньгами, но Осима только голевой покачал.
   Мы опять сели в машину и покатили дальше. Я прижимал к груди пакет с продуктами — в багажнике он не поместился. За поселком тьма обступила нас со всех сторон. Дома исчезли, встречных машин попадалось все меньше, дорога сузилась так, что две машины с трудом могли разъехаться. Но скорости Осима почти не сбросил и все так же летел вперед. Только дальний свет включил. Торможение... разгон... Опять тормоз, ускорение... Он все время ехал на второй или третьей передаче. Его лицо словно окаменело. Сжатые губы, глаза уставились вперед, в одну точку, которая скрывалась где-то в темноте, — видно, что человек сконцентрировал все внимание на дороге. Правая рука на руле, левая на коротком рычаге переключения скоростей.
   Слева от шоссе потянулся крутой обрыв. Внизу, под откосом, наверное, бежал горный поток. Повороты закручивались сильнее, удерживать машину на дороге стало тяжело, и задние колеса то и дело срывались в занос с эффектным визгом. Но я решил об опасности не думать. Надо полагать, авария в таком месте скорее всего Осиму не устраивала.
   На часах было почти девять. Я приоткрыл окно, и в кабину ворвалась струя холодного воздуха. В горах звук распространяется совсем не так, как внизу, а мы забирались все выше и выше. Дорога наконец отвернула от пропасти (теперь можно хоть немного перевести дух, подумал я) и углубилась в лес. Вокруг, как заколдованные, замерли высоченные деревья. Свет фар их выхватывал из темноты одно за другим. Асфальт уже давно кончился, вылетавшие из-под колес мелкие камешки сухо барабанили по днищу. Подвеска плясала, еле поспевая за ухабами. На небе — ни звезд, ни месяца. То и дело о ветровое стекло разбивались мелкие дождевые капли.
   — Вы часто сюда приезжаете? — поинтересовался я.
   — Раньше часто. Сейчас уже нет. Работа. Мой старший брат — фанат виндсерфинга. Живет в Коти, на самом берегу. У него магазин, где продают разные штуки для серфингистов. Еще они там лодки делают. Изредка заезжает переночевать в то местечко, куда мы едем. А ты как? Не занимаешься серфингом?
   — Ни разу не пробовал.
   — Захочешь — брат может научить. Он мастер, — продолжат Осима. — Мы с ним совершенно разные. Сразу поймешь, если его увидишь. Он высокий, молчаливый, неприветливый, загорелый. Пиво любит, Вагнера от Шуберта не отличит. И все равно, нас с ним водой не разольешь.
   Проехав еще дальше по горной дороге сквозь чащу, мы прибыли на место. Не заглушая мотор, Осима вылез из машины и, отперев ключом подобие ворот из металлической сетки, надавил на них. Створки отворились. Еще немного вперед по плохой извилистой грунтовке — и мы выбрались на небольшое открытое пространство. Дорога кончилась. Осима остановился, откинулся на сиденье и глубоко вздохнул. Потом обеими руками убрал назад волосы со лба и, повернув ключ, выключил двигатель. Потянул ручку стояночного тормоза.
   Урчание мотора смолкло, и нас придавила тишина. Работал лишь вентилятор системы охлаждения — горячий двигатель, из которого Осима выжал все, что можно, потрескивал, остывая. Над капотом еле заметно вился парок. До слуха долетел слабый шум воды — похоже, где-то поблизости ручей. Налетавший время от времени порывами ветер шумел высоко над головой, словно какое-то знамение. Я открыл дверцу и выбрался наружу. Воздух напоминал слоеный пирог — теплые слои то тут, то там перемежались холодными. На мне поверх майки была куртка с капюшоном. Я застегнул молнию до самого подбородка.
   Перед нами стояла маленькая постройка — нечто вроде горной хижины. Разглядеть в темноте, что она собой представляла, было невозможно. На фоне леса проступали только черные контуры. Не выключая фар, Осима с фонариком в руке, не торопясь, подошел к домику, поднялся по ступенькам на крыльцо и, достав из кармана ключ, открыл дверь. Вошел, чиркнул спичкой, зажигая переносную лампу. Затем вышел на крыльцо и, держа над головой лампу, провозгласил:
   — Добро пожаловать в мое убежище! — Он мне напомнил персонаж из книжки старинных сказок. Я поднялся на крыльцо вслед за ним. С потолка свисала еще одна лампа — побольше. Осима зажег и ее.
   В доме была всего одна большая комната, похожая на ящик. В углу маленькая кровать. Стол для еды, два деревянных стула. Старый, потертый диван. Безнадежно выгоревший ковер. Казалось, интерьер оформляли чем попало, собирая по домам отслужившие вещи. На поставленных друг на друга книжных полках из толстых досок — много книг, зачитанных, в старых обложках. Древний комод для одежды. Примитивная кухонька: разделочный столик, газовая плитка, раковина. Водопровода не было. Вместо него — алюминиевый бак для воды. На полках расставлены кастрюли, чайники. На стене сковородки. Посреди комнаты — черная чугунная печка, которую топили дровами.
   — Брат почти все здесь сам построил. Раньше в этой хижине жили рабочие с лесозаготовок, а потом он все переделал. Мастер на все руки. Я ему помогал, по мелочи, конечно, чтобы не пораниться, хоть и маленький был тогда. Хвастаться нечем — жилище первобытного человека. Света нет, я уже говорил. И водопровода. Туалет нормальный тоже отсутствует. Из достижений цивилизации — один пропан.
   Осима взял чайник, слегка ополоснул и поставил кипятить воду.
   — Места здесь, в горах, принадлежали моему деду. Он в Коти считался богачом. Имел большое состояние — землю, другое имущество. Лет десять назад дед умер, и нам с братом достался в наследство этот уголок. Считай, целая гора. Больше никому из родственников она не приглянулась. Далеко и почти ничего не стоит. Чтобы тут что-то сделать, людей надо собрать, все отремонтировать. Для этого денег нужна куча.
   Я отодвинул занавеску и посмотрел в окно, но взгляд уперся лишь в стену непроницаемого мрака.
   — В твои годы, — заговорил Осима, опуская в чайник пакетик чая с ромашкой, — я часто сюда ездил. Жил здесь один, ни с кем не встречался, не разговаривал. Брат почти насильно сюда меня выселял. Вообще-то с человеком, у которого такое заболевание, так не поступают. Опасно одного в глуши оставлять. Но брата это не волновало.
   Облокотившись о разделочный столик, Осима ждал, когда закипит чайник.
   — И дело не в том, что брат решил из меня человека сделать. Нет. Просто он считал, что мне это необходимо. И прав оказался. Я, пока тут жил, многого набрался. Книжек перечитал целую кучу, получил возможность спокойно подумать в одиночестве о жизни. Так получилось, что я почти перестал в школу ходить. Школу я не любил, и она не слишком меня жаловала. Потому что... как бы это сказать... я был другой, не такой, как все. От средних классов какие-то теплые чувства еще остались, а дальше всё один и один. Прямо как ты сейчас. Верно?
   Я покачал головой:
   — Значит, вы из-за этого так со мной возитесь?
   — Из-за этого тоже, — сказал он и, помолчав немного, добавил: — Но не только.
   Осима передал мне чашку с чаем, сам отхлебнул из своей. Горячий ромашковый чай успокаивал нервы, взбудораженные долгой гонкой.
   Осима взглянул на часы.
   — Мне уже пора. Сейчас расскажу, как здесь хозяйничать, и поеду. Воду бери из ручья. Он тут, рядом. Вода чистая, ключевая. Можно сразу пить. Гораздо лучше минералки. Дрова сложены на заднем дворе, станет холодно — затопи печку. Тут вообще-то прохладно. Бывает, и в августе топить приходится. На печке и готовить можно — сварить что-нибудь по-быстрому или пожарить. За домом сарай с разными инструментами. Поройся, если что понадобится. В шкафу вещи брата. Надевай что хочешь. Не бойся, он из-за тряпок переживать не станет.
   Уперев руки в бока, Осима обвел комнату взглядом.
   — Домик, как видишь, не для романтических приключений строили. Но жить можно. Вполне. Да, вот еще что. В лес Далеко заходить не советую. Лес здесь серьезный, глухой. Ни тропинок, ничего. Захочешь прогуляться — смотри, не выпускай дом из виду. А то заблудишься. И уж тогда замучаешься обратную дорогу искать. Со мной раз был случай... И отошел-то всего метров на триста-четыреста, зато потом полдня круги наматывал. Ты, может, подумаешь: «Ну как в Японии можно заблудиться? Она ведь такая маленькая». А на самом деле, только начни плутать, кругом чаща — куда ни поверни.
   Я принял его совет к сведению.
   — Вниз тоже без особой нужды не спускайся. До людей далековато будет. Жди здесь. Я за тобой приеду. Дня через два-три. Еды хватит. Кстати, мобильник у тебя есть?
   Я сказал, что есть, и показал на рюкзак.
   Осима улыбнулся:
   — Не доставай. Все равно работать не будет. Сюда волны не доходят. Радио, естественно, тоже нет. Так что остаешься один, полностью оторванный от мира. Зато читать можно сколько хочешь.
   Я вдруг вспомнил о делах житейских и спросил:
   — А как же без туалета?
   Осима широко развел руками.
   — Лес большой. Весь в твоем распоряжении. Уж как-нибудь разберешься, надеюсь.

0

10

Глава 14
   
   День за днем Наката приходил на огороженный забором пустырь. Пропустил только один раз — с утра зарядил проливной дождь, и он остался дома: надо было немного постолярничать. Все остальные дни Наката проводил на пустыре, сидя в зарослях и надеясь встретить пропавшую пеструю кошку или того человека в необычной шляпе. Но его бдения результата не давали.
   С заходом солнца Наката отправлялся к хозяевам кошки с докладом о том, как продвигаются поиски: что узнал, куда ходил, что делал. Его выслушивали и вручали гонорар за день — три тысячи иен. Награждали всегда одинаково. Такова была его ставка. Никто ее не устанавливал, просто само собой получилось. В округе за ним закрепилось прозвище — «Мастер сыска», а вместе с ним как-то незаметно и эти три тысячи в день. С деньгами обязательно давали что-нибудь еще — еду, одежду. А если Наката находил и возвращал потерявшегося питомца хозяевам, получал премию — еще десять тысяч.
   Кошки пропадали не каждый день, поэтому в месяц выходило немного, но с коммунальными службами за Накату расплачивался младший брат — он распоряжался оставшимся от родителей наследством (весьма скромным) и кое-какими сбережениями. Плюс Наката, как престарелый инвалид, получал от городских властей пособие, на которое можно жить, особо не нуждаясь. Так что вознаграждение за свои труды он мог тратить совершенно спокойно. Ему казалось, что денег у него целая куча. (По правде говоря, он плохо представлял, что с ними делать, и дальше редких вылазок в какое-нибудь местечко, где подавали угря, фантазия его не заводила.) То, что оставалось, Наката прятал дома под циновку. В банке или на почте человеку, который не умел ни читать, ни писать, делать было нечего. Ведь там бланки надо заполнять, писать имя, адрес...
   Наката никому не говорил, что знал кошачий язык. Кроме кошек, об этом не подозревал никто. Попробуй скажи кому-нибудь — сразу решат: у старика окончательно крышу сорвало. Все, конечно, знали, что у Накаты мозги не в порядке, но одно дело — мозги, и совсем другое — крыша...
   Бывало, он увлеченно беседует на обочине с какой-нибудь кошкой, и прохожим до них нет никакого дела. Подумаешь, старикан что-то бормочет. С кошкой, как с человеком, разговаривает. Что тут особенного? Люди даже восхищались: «Ну дает Наката-сан! И как он их повадки понимает? Говорить, что ли, по-ихнему научился?» А он в ответ только посмеивался. Всегда вежливый, улыбчивый, Наката у окрестных домохозяек был на самом хорошем счету. Еще его любили за опрятный вид. Жил он бедно, однако очень любил ходить в баню и стирать одежду — кроме денег, хозяева кошек часто дарили ему ненужные вещи, почти новые. Может, розовая рубашка для гольфа от Джека Никлауса и не очень ему подходила, но на такие пустяки он внимания не обращал.
   
   ***
   
   Стоя на пороге, Наката, заикаясь, докладывал госпоже Коидзуми, как идут поиски ее любимицы:
   — Наката кое-что узнал по вашему делу. Есть такой Кавамура-сан. Несколько дней назад он, кажется, видел на большом пустыре, где забор, пеструю кошку, похожую на вашу. Примерно через две большие дороги отсюда. И возраст, и масть, и ошейник — все, как у Кунжутки. Наката хочет как следует покараулить на этом пустыре. Наката берет с собой бэнто и сидит там с утра до вечера. Нет-нет. Вы не беспокойтесь. Накате делать нечего, посидит, если сильный дождь не пойдет. Но если вы считаете, что больше караулить не надо, скажите. Тогда Наката сразу перестанет караулить.
   О том, что Кавамура-сан — не человек, а всего-навсего полосатый палевый кот, — Наката, чтобы не запутывать госпожу Коидзуми, предусмотрительно промолчал.
   Поблагодарив Накату, госпожа Коидзуми рассказала, что две ее маленькие дочки ужасно скучают без своей любимой кошечки. Даже не едят ничего. Просто жить без нее не могут. У самой госпожи Коидзуми времени ее искать не было, и она радовалась, что нашелся человек, который с таким усердием взялся за это дело за три тысячи в день. Старичок, конечно, со странностями, разговаривает как-то чудно, однако с виду человек неплохой, да и мастер, если люди верно говорят, по части розыска кошек. Честный, может, о нем и не скажешь, зато у такого хитрости не хватит обманывать. Госпожа Коидзуми передала Накате конверт с дневным заработком, положила в специальный судок, где еда долго не остывает, только что приготовленного риса с отваренными клубнями таро <Тропическое растение с богатым содержанием крахмала>.
   Наката с поклоном принял судок и, вдохнув поднимавшийся аромат, поблагодарил:
   — Большое спасибо. Наката очень любит таро.
   — Буду рада, если вам понравится, — сказала мадам Коидзуми.
   
   ***
   
   Уже вторую неделю Наката дежурил на пустыре, изрядно перевидав за это время разных кошек. Каждый день на пустырь являлся палевый в полоску Кавамура-сан, усаживался рядом с Накатай и по-приятельски начинал что-то лопотать. И Наката с ним здоровался. Заводил разговор о погоде, о муниципальных субсидиях, однако по-прежнему совершенно не понимал, что хочет сказать Кавамура.
   — Дожка зацеп, нисии торчит, — выдал Кавамура. Видно было: он хочет что-то сообщить, — только Наката так ничего и не уразумел, и честно в этом признался.
   На кошачьей морде появилось выражение легкого недоумения. Кавамура решил, видимо, изложить то же самое другими словами и перестарался — получилось еще хуже:
   — Нисии кричит, хватить!
   Сейчас бы сюда Мими, подумал Наката. Отлупила бы Кавамуру по щекам, чтобы понятнее выражался. Толково объяснила бы что к чему. Голова у нее хорошо работает. Но Мими не было. В этих зарослях она решила не показываться — уж больно не любила чужих блох собирать.
   Нагрузив старика несуразицей, довольный Кавамура-сан удалялся.
   Появлялись на пустыре и другие кошки. Поначалу они боялись Накату, с беспокойством поглядывали на него издалека, но когда понимали, что он просто сидит и ничего плохого делать не собирается, успокаивались. Наката всегда был приветлив, здоровался, называл своз имя. Но кошки как сговорились — молчали, будто набрали в рот воды. Делали вид, что ничего не видят и не слышат. Местные обитатели на редкость здорово умели притворяться. Не иначе как от людей натерпелись, решил про себя Наката. Но упрекать их в необщительности он не мог: что ни говори, а он для них чужак и не имеет права что-нибудь от них требовать.
   Но один не лишенный любопытства персонаж в этой компании все же нашелся и на приветствие Накаты отреагировал.
   — Ты что же? Умеешь разговаривать по-нашему? — нерешительно оглянувшись по сторонам, спросил пятнистый черно-белый кошак с порванным ухом. Несмотря на бесцеремонный тон, он производил приличное впечатление.
   — Совсем чуть-чуть, — отвечал Наката.
   — Чуть-чуть — тоже не шутка, — заявил пятнистый.
   — Меня зовут Наката. Извините, а как можно к вам обращаться?
   — Чего-чего? — грубо бросил кот.
   — Как вам нравится фамилия Окава? Не возражаете, если я буду вас так называть?
   — Зови как хочешь. Мне до лампочки.
   — Окава-сан! Не отведаете ли тогда в честь нашего знакомства сушеных сардинок?
   — Давай. Сардинки, говоришь? Это в самый раз. То, что нужно.
   Наката вытащил из сумки завернутые в целлофановую пленку сардины и стал угощать ими Окаву. Он всегда носил с собой несколько таких упаковок. Окава-сан, с аппетитом чавкая, сжевал сардины подчистую, не оставив ни голов, ни хвостиков, и принялся умываться.
   — Извини, — сказал он, покончив с туалетом. — Теперь я твой должник. Хочешь, оближу?
   — Нет-нет. Я бы с радостью, но сегодня не надо. Спасибо. Э-э... Я вам правду скажу, Окава-сан. Накату в одном доме попросили поискать вот эту кошечку. Пестрая, кличка — Кунжутка.
   С этими словами Наката достал из сумки цветную фотографию и показал ее Окаве.
   — Есть сведения, что ее видели на этом пустыре. Поэтому Наката здесь несколько дней сидит и ждет ее. Вам она случайно не попадалась?
   Окава мельком взглянул на фото и помрачнел. На лбу залегла складка, и он несколько раз моргнул.
   — Послушай, сардины я твои съел. Спасибочки. Я не вру. Спасибо, правда. Но про это говорить не буду. Стоит только вякнуть — сразу кранты.
   — Как это — кранты? — растерялся Наката.
   — Атак. Знаешь, какой он опасный, этот урод? Забудь-ка ты про кошку, вот что я тебе скажу. И к этому месту больше близко не подходи, если можешь. От всего сердца советую. Уж извини, что не помог, зато совет дал. Это тебе за сардины.
   С этими словами Окава встал, огляделся и пропал в кустах.
   Наката вздохнул, извлек из сумки термос и стал не спеша отхлебывать горячий зеленый чай. Окава-сан говорил об опасности, однако Наката никак не мог уразуметь, что в этом месте может быть опасного. Потерялась пестрая кошка, он ее ищет. В чем тут опасность? Неужели в том самом типе в чудной шляпе, что охотится за кошками, о котором рассказывал Кавамура? Но ведь Наката человек, а не кошка. Ну, ловит кошек. Почему Наката должен его бояться? Нет причин.
   Однако в мире существовала масса вещей, о которых Наката даже не подозревал, и масса причин, не доступных его пониманию. Поэтому он решил больше об этом не думать. Что толку напрягать мозги, если их все равно не хватает? Одна головная боль. Наката сосредоточенно допил чай, закрутил крышку термоса и поставил его в сумку.
   После того как Окава растворился в зарослях, на пустыре долго никто не появлялся. Лишь бабочки беззвучно порхали над травой, да залетали стайки воробьев, которые рассыпались в разные стороны, потом снова сбивались в кучу и исчезали. Наката поминутно клевал носом и тут же просыпался. За временем следил по солнцу.
   Пес возник перед Накатой ближе к вечеру.
   Неуклюже переваливаясь, он внезапно вылез из кустов, не издав ни единого звука. Накате он показался настоящим теленком. На длинных лапах, с короткой шерстью, налитыми стальными мышцами. Уши отточенные, как кончики ножей. Без ошейника. Породу Наката не знал, зато с первого взгляда понял: серьезная псина. Если что — разорвет. Такие собаки в армии служат.
   Пес таращил пронзительные бесстрастные глаза и скалил пасть с острыми белыми клыками, обрамленную вывернутыми складками свисавшей кожи. На клыках — следы крови. Приглядевшись, Наката заметил прилипшие к пасти какие-то скользкие ошметки, вроде остатков мяса. Меж зубами ярко пламенел алый язык. Пес, не шевелясь, уставился на Накату и долго не подавал голоса. Наката молчал тоже. С собаками разговаривать он не умел. Только с кошками. Глаза пса льдисто застыли, словно стеклянные бусины из болотной воды.
   Наката тихонько вздохнул. Нет, страха не было. Конечно, он понимал, что оказался в опасности, лицом к лицу (бог знает, как так получилось) с агрессивным существом. Но то, что оно угрожает именно ему, до Накаты не доходило. Смерть находилась за гранью его воображения изначально. Боль, пока не пришла, тоже была вне пределов понимания. Он не представлял, что это такое, и поэтому, даже увидев такое чудище, не очень испугался. Просто не по себе стало.
   — А ну вставай!
   Наката чуть не задохнулся. Он еще и разговаривает?! Впрочем, слово «разговаривает» здесь не совсем подходило. Губы-то у пса не двигались. Он передавал свои мысли Накате каким-то другим способом.
   — Поднимайся и за мной, — приказал пес.
   Наката послушался и поднялся с земли, собираясь было подойти к нему поздороваться, но передумал. Если даже он разговаривает, какой от этого толк? У Накаты не было никакого желания с ним говорить. И называть никак эту зверюгу не хотелось. Вряд ли удастся когда-нибудь с ней подружиться, как ни старайся.
   А вдруг эта собака с губернатором связана, мелькнуло в голове у Накаты. Вдруг губернатор узнал, что Наката за деньги ищет кошек, и послал ее, чтобы отобрать у него пособие? У губернатора вполне могла быть такая же собака, как у военных. Вот будет номер...
   Стоило Накате встать, как пес медленно двинулся вперед. Сняв сумку с плеча, Наката зашагал следом, глядя на обрубок собачьего хвоста, под которым болтались огромные яйца.
   Пес пересек пустырь и пролез наружу сквозь дыру в дощатом заборе. Наката проделал то же самое. Пес шел, не оглядываясь. И без того — наверное, по звуку шагов — знал, что Наката следует сзади. Впереди была торговая улица: стало больше прохожих, в основном — вышедших за покупками домохозяек из окрестных домов. Подняв морду и вперившись взглядом прямо перед собой, пес вышагивал с таким видом, что попадавшиеся навстречу люди, заметив большущего черного кобеля устрашающей наружности, уступали ему дорогу, а некоторые слезали с велосипедов и на всякий случай переходили на другую сторону улицы.
   Наката шел за своим проводником, и ему казалось, что люди сторонятся именно его. Может, думают, он без поводка выгуливает здоровенную собаку. И действительно, кое-кто посматривал на старика с осуждением, что его очень печалило. Ему хотелось объяснить этим людям, что он делает это не по своей воле. Это собака ведет его за собой. И на самом деле Наката не сильный, а слабый.
   Пес между тем все дальше уходил от пустыря. Миновал несколько перекрестков, прошел торговой улицей. Светофоров для него словно не существовало. Широких проспектов в округе не было, машины особенно не разгонялись, поэтому пес запросто шел через дорогу на красный свет. При виде собаки водители жали на тормоза, а кобель, оскалившись, злобно озирался и, не спеша, даже с каким-то вызовом, переходил на красный. Наката — за ним. А что ему оставалось делать? Пес хорошо знал, что такое светофоры, и нарочно игнорировал их. Видно, все привык решать сам.
   Наката уже едва ориентировался. Они шли по привычным ему жилым кварталам Накано, но, когда повернули в очередной раз за угол, он вдруг перестал узнавать окрестности и заволновался. Не хватало только заблудиться! Как же он найдет обратную дорогу? А если это уже не Накано? Наката вертел головой, надеясь увидеть, что-нибудь знакомое. Напрасно. В этой части города он никогда не бывал.
   А пес все шел и шел, не обращая ни на что внимания, монотонно отмеряя шаги в таком темпе, чтобы Наката, не напрягаясь, мог поспевать за ним. Голова поднята, уши торчат, яйца, как маятник, слегка покачиваются.
   — Послушайте! Это еще Накано? — обратился к псу Наката.
   Ответа не последовало. Пес даже не оглянулся.
   — Вы случайно не от губернатора?
   Вопрос опять остался без ответа.
   — Кошка тут одна пропала. А Наката ее разыскивает. Только и всего. Маленькая такая, пестрая кошечка. Кунжуткой кличут.
   Тишина.
   Наката сдался. Бесполезно с этой собакой разговаривать.
   
   ***
   
   Угол тихого жилого района. Большие дома вдоль улицы, вокруг ни души. Пес направился к одному особняку, огороженному старомодной каменной стеной с великолепными двустворчатыми воротами, редкими в наше время. Одна створка была распахнута, и на площадке стояла до блеска отполированная большая машина, такая же угольно-черная, как собака, и без единого пятнышка. Дверь особняка тоже была открыта. Пес без колебаний проследовал прямо в дом. Наката снял в прихожей старые спортивные тапочки, аккуратно поставил их носками к выходу. Снял свою тирольскую шляпу, отряхнул прилипшие к брюкам травинки и вошел. Пес спокойно ожидал, когда Наката закончит приводить себя в порядок, затем провел его по коридору, отделанному полированным деревом, в одну из комнат — то ли гостиную, то ли кабинет.
   В комнате было темно. На улице смеркалось, а выходившее в сад окно закрывали плотные гардины. Свет не горел. В глубине комнаты стоял большой стол, возле которого кто-то сидел. Но не привыкшие к темноте глаза мало что могли разобрать. Зрение различало лишь смутно маячивший во мраке черный силуэт человека, будто вырезанный из бумаги. Когда Наката вошел, силуэт шевельнулся. Похоже, некто, сидевший в комнате, медленно повернулся на вращающемся кресле в его сторону. Пес замер на месте, сел и закрыл глаза, как бы говоря всем видом: я свою задачу выполнил.
   — Здравствуйте, — подал голос Наката, обращаясь к темной фигуре.
   Ответа не последовало.
   — Это Наката. Простите, что побеспокоил. Не подумайте ничего плохого.
   Ответа не было.
   — Накате собака сказала идти за ней. Он пошел и оказался у вас. Извините Накату и отпустите домой, если можно...
   — Сядь-ка на диван, — тихо, но твердо произнес мужской голос.
   — Хорошо, — сказал Наката и присел на стоявший тут же узкий диванчик. Рядом с ним, не шевелясь, как изваяние, сидел черный пес.
   — Вы господин губернатор?
   — Вроде того, — прозвучало из темноты. — Пусть так, если тебе так понятнее. Это не имеет значения.
   Человек обернулся, протянул руку и, дернув за цепочку, включил торшер. Свет лампа давала какой-то старомодный — желтоватый и слабый, но, чтобы осмотреться, и такого было достаточно.
   В кожаном вращающемся кресле, закинув ногу на ногу, сидел высокий мужчина в черном шелковом цилиндре. На нем был длиннополый и узкий ярко-красный сюртук, надетый поверх черного жилета, черные сапоги и белоснежные брюки в обтяжку. Мужчина поднес руку к цилиндру, как если бы приветствовал даму. Левой рукой он сжимал черный стек, инкрустированный золотом. Судя по шляпе, это был тот самый Кошатник, о котором рассказывал Кавамура.
   Неприметные черты лица — в отличие от одеяния. Не молодой, не старый. Не сказать, что красавец, но и не урод. Густые брови, здоровый румянец на щеках. Лицо на удивление гладкое — на таком ни борода, ни усы не растут. Прищуренные глаза, на губах играет насмешливая улыбка. В общем, лицо не запоминающееся. Взгляд на таком не останавливался — не то что на костюме, в который вырядился обладатель этого лица. Попадись он на улице в другой одежде, вполне возможно, Наката бы его и не заметил.
   — Знаешь, как меня зовут?
   — Нет. Наката совсем забыл сказать, у него голова не в порядке.
   — Не узнаешь? — С этими словами человек встал со стула, повернулся боком и, немного присев, прошелся туда-сюда. — А так?
   — Нет. Наката не узнает. Извините.
   — Вот оно что. Виски ты, как я понимаю, не пьешь?
   — Совершенно верно. Наката вино не пьет и не курит. Он бедный, ему даже пособие платят. У него таких денег нету.
   Человек снова сел и положил ногу на ногу. Взял со стола стакан с виски, сделал глоток. Кубики льда в стакане тихонько звякнули.
   — А я, пожалуй, выпью. Не возражаешь?
   — Ну что вы! Наката совсем даже не против. Пейте, пожалуйста.
   — Спасибо, — сказал человек и опять пристально посмотрел на Накату. — Значит, как меня зовут, ты не знаешь?
   — Нет.
   Губы чуть скривились. По ним, как рябь по воде, пробежала саркастическая ухмылка, исчезла и появилась снова.
   — Кто виски пьет, тот с первого раза меня узнает. Ну да ладно. Меня зовут Джонни Уокер. Джонни Уокер. Большинство людей со мной знакомы. Скажу без хвастовства: меня знают во всем мире. Я знаменит, как какая-нибудь икона. Хотя я Джонни Уокер не настоящий . Английская компания, которая делает виски, тут совсем ни при чем. Просто позаимствовал этот наряд с этикетки. И имя тоже. Без разрешения. Потому что так было надо.
   В комнате наступила тишина. Наката понятия не имел, о чем говорил этот человек. До него дошло только, что его зовут Джонни Уокер.
   — Джонни Уокер-сан, вы иностранец?
   Джонни Уокер слегка наклонил голову и сказал:
   — Ну ты даешь. Ладно. Пусть будет так, если тебе так понятнее. Так или эдак. Все равно. Как хочешь.
   И опять Наката ничего не понял. Получается то же самое, что с Кавамурой.
   — И иностранец, и не иностранец? Разве так бывает?
   — Бывает.
   Наката решил дальше в этот вопрос не углубляться и спросил:
   — Значит, вы приказали этой собаке привести Накату?
   — Точно, — бросил Джонни Уокер.
   — То есть... у вас к Накате какое-то дело?
   — Да? Скорее это у тебя ко мне дело, — сказал Джонни Уокер и снова глотнул виски. — Насколько я понимаю, ты уже несколько дней торчишь на пустыре. Ждешь меня.
   — Вот-вот. Наката совсем забыл. У Накаты с головой плохо, поэтому он сразу все забывает. Вы абсолютно правы. Наката хотел у вас про кошку спросить. Вот и ждал.
   Джонни Уокер хлестнул черным стеком по голенищу сапога. Ударил несильно, но щелчок получился громкий, на всю комнату. Пес шевельнул ушами.
   — Стемнело, прилив скоро... Давай-ка ближе к делу, — предложил Джонни Уокер. — Ты, верно, хотел у меня про эту пеструю Кунжутку спросить?
   — Да-да. Совершенно верно. Жена господина Коидзуми попросила, и Наката уже дней десять ее ищет. Вы ее не знаете, Джонни Уокер-сан?
   — Очень хорошо знаю.
   — А может быть, вам известно, где она сейчас?
   — Известно.
   Наката смотрел на Джонни Уокера, приоткрыв рот. На секунду перевел взгляд на шелковый цилиндр, потом снова уставился в лицо. Тонкие губы человека уверенно сжались.
   — И где же она? Где-нибудь недалеко?
   Джонни Уокер кивнул:
   — Да тут, совсем рядом.
   Глаза Накаты забегали по комнате. Нет, ни видно здесь никакой кошки. Есть письменный стол, есть кресло, на котором сидит этот человек, диван, на котором сидит Наката, есть два стула, торшер, столик, где пьют кофе. А кошки нет.
   — Тогда можно, я ее заберу?
   — Это будет зависеть от тебя.
   — От Накаты?
   — Конечно, от Накаты. От кого же еще. — Джонни Уокер чуть приподнял бровь. — Одно твое решение и, пожалуйста, — забирай свою Кунжутку. Вот радость-то будет для жены и дочек господина Коидзуми! Или же ты ее никогда не получишь. И тогда все расстроятся. Ты ведь не хочешь, чтобы все расстроились?
   — Нет-нет. Наката никого расстраивать не хочет.
   — И я тоже. Совсем не хочу. Само собой.
   — Что Накате нужно делать?
   Джонни Уокер повертел в руках стек и сказал:
   — Я хочу тебя кое о чем попросить.
   — А Наката сможет?
   — Чего люди не могут, я у них не прошу. Это пустая трата времени. Согласен?
   — Наверное, — ответил Наката, немного поразмыслив.
   — Если так, Наката сможет сделать то, что я попрошу?
   — Да, наверное, — еще подумав, согласился Наката.
   — Начнем с теории: любое предположение или гипотеза нуждаются в доказательствах обратного.
   — Что-что? — спросил Наката.
   — Если гипотезу никто не пытается опровергнуть, какой может быть научный прогресс? — Джонни Уокер хлестко ударил стеком по голенищу. Получилось весьма угрожающе. Пес опять насторожил уши. — Никакого.
   Наката молчал.
   — По правде говоря, я давно ищу кого-нибудь вроде тебя. Но все как-то никто не попадался. И вот, пожалуйста: на днях вижу — ты болтаешь с каким-то котярой. Я сразу подумал: вот кто мне нужен. Потому и послал за тобой. Ты уж извини за такое приглашение.
   — Ничего-ничего. Накате все равно делать нечего.
   — У меня на твой счет кое-какие предположения имеются, — продолжал Джонни Уокер. — Контраргументами я тоже запасся. Это что-то вроде игры. Такая игра, для мозгов, когда сам с собой играешь. Но в любой игре должен быть победитель и побежденный. В нашем случае требуется проверить, верны мои предположения или нет. Хотя ты все равно вряд ли поймешь, о чем речь.
   Наката, ничего не говоря, покачал головой из стороны в сторону.
   Джонни Уокер дважды щелкнул по сапогу стеком. По этому сигналу пес тут же вскочил.

будут заявки - будет продолжение.

0


Вы здесь » GoroD » Литература и языкознание. » Мураками. Кафка на пляже.